На главную страницу  
Фотогалерея психоанализа.
Вход на Форум по психоанализу

Полное собрание сочинений работ Фрейда

Психологические тесты онлайн

Карта сайта Психоанализ.рф

Основные понятия психоанализа

Лучшие книги по психоанализу. Биографии известных психоаналитиков.

Информационные партнеры сайта

Кушетка Фрейда

Вопрос психологу, отзывы о психотерапии

Виды неврозов и психических нарушений

Поиск по сайту

Часто задаваемые
вопросы

 

Статьи по психологии и медицине

 

<<Начало

Урсула Вирц, Юрг Цебели. Жажда обретения смысла. Человек на границе своих возможностей. Пределы возможностей психотерапии.

II.  Человек в критической ситуации

3.Кризис смысла и страдания наших пациентов. Рак и СПИД: бессмысленная смерть? Ужас насилия: смерть смысла? ч.3

Последствия психической травмы: исчезновение
существовавших границ и разрушение системы
 ценностей

Наряду с ощущением полной беспомощности и полной зависимости от внешних обстоятельств (в результате чего человеческое Я теряет целостность) получивший психическую травму переживает страшное потрясение, его система ценностей, в правильности который он был уверен, рушится, меняется восприятие им окружающего мира и самого себя.
Обычно мы стараемся все, что происходит в нашей душе и в окружающем мире, соотнести со своим личным взглядом на жизнь, со своими представлениями о мироздании. Это нам помогает лучше понимать происходящее. При этом мы, если рассуждать в духе когнитивной теории устройства Я, руководствуемся вполне определенными, частью осознанными, частью не вполне осознанными представлениями - пользуемся когнитивными схемами, позволяющими нам формировать своё видение себя и окружающего мира. Когнитивные схемы выполняют функцию структур, которые помогают нам приспосабливаться к требованиям внешнего мира, находить «золотую середину» между стремлением удовлетворить свои желания и нежеланием что-либо предпринимать, соотносить наш опыт и наши знания о мире и о себе с определенной системой представлений (и именно поэтому мы чувствуем, что наше существование наполнено смыслом). Использование нами когнитивных схем способствует тому, что наша самооценка в любом случае остаётся достаточно высокой. Но если мы испытываем потрясения и получаем психическую травму, то система наших представлений и убеждений, выстроенная с помощью когнитивных схем, оказывается поколебленной. Мы начинаем сомневаться в том, что мир зиждется на началах добра и справедливости, что мы неуязвимы, что все в мире имеет некий смысл, что все можно предвидеть и предусмотреть, что происходящие события подконтрольны нам, что мы добры и сильны, что мы достойны любви (Epstein 1986, Janoff–Bulmann 1993).
Социализация предполагает выработку человеком определенной системы взглядов (основывающейся, как правило, на представлениях, принятых в данной конкретной культуре). Эта система взглядов помогает человеку придать смысл происходящему, даже если он оказывается в тяжелой, кризисной ситуации, и, несмотря на трудные жизненные обстоятельства, не терять надежды (см. «модель стрессовой ситуации» в кн.: Lazarus/Folkmann 1984).
На наш взгляд, очень трогательна запись, которую сделала в своем дневнике Э. Хиллезум, еврейка, проживающая в Голландии. Эта запись свидетельствует о том, что эта женщина выработала свою систему взглядов на мир и на своё Я и обрела устойчивость к стрессу:
«Все это бессмыслие есть часть жизни, и тем не менее жизнь прекрасна и наполнена смыслом даже в своем бессмыслии, если только отвести каждой вещи своё место в системе жизненных явлений, если воспринимать жизнь во всей ее полноте как нечто, представляющее собой законченное целое».
Итак, для того, чтобы наполнить жизнь смыслом, необходимо найти баланс между умением приспосабливаться к требованиям общества и потребностью реализовать свое Я, баланс между стремлением противопоставить свою личность другим личностям, выделяясь таким образом из социума, и стремлением «слиться с социумом», проявляя таким образом свое доверие к нему и открываясь по отношению к внешнему миру. Однако в результате получения человеком психической травмы этот баланс оказывается нарушенным. Если границы Я не разрушены окончательно, то стремление противопоставить себя обществу приобретает гипертрофированные формы, оно становится своего рода защитной реакцией организма; в этом случае при появлении опасности у человека наступает оцепенение. Человек теряет способность варьировать между отграничением своего Я от внешнего мира и открытостью по отношению к миру, как того требует диалектика нормального жизненного процесса, теряет он и способность выходить за границы своего Я, он не живёт, а влачит жалкое существование («vita minima»). Он заново проводит границы своего Я, учитывая внешнюю опасность, ему приходится занять оборонительную позицию, проявлять большую осторожность, стать более недоверчивым, более закрытым. Беккер указывает на то, что люди, получившие тяжёлую психическую травму, вынуждены заново приспосабливаться к требованиям внешнего мира, в котором они обнаружили «деструктивное начало». Беккер пишет, что «деструктивное начало» детерминирует новых характер отношений между Я и окружающим миром. Поэтому задача терапевта - остановить «процесс привыкания к деструктивному» (являющийся, по сути, защитной реакцией), сделать человека более доверчивым, что приведет к «устранению отношений между Я и окружающим миром, детерминированных деструктивным началом» (Becker 1992).
Ужасные события, в результате которых психике была нанесена травма, несовместимы с картиной мира, которую уже создал человек. Человек уже не может реагировать на явления окружающего мира так, как он это делал раньше, теперь мир представляется ему непонятным, поэтому он не в состоянии приспособиться к его требованиям. Окружающий мир представляется ему опасным, ему кажется, что в основе мира лежит не добро, а зло, что процессы, происходящие в мире, человеку неподконтрольны, что другим людям доверять нельзя.  Самого себя он считает полным ничтожеством, испытывает чувство унижения.
Фельдманн пишет о том, что изменения в сознании женщин, подвергшихся сексуальному насилию, обусловлены тем, что у них изменился «когнитивный концепт Я» (см. Feldmann 1992; сходные выводы сделаны и в кн.: Janoff–Bulmann 1993). Фельдманн объясняет такое изменение тем, что человек рассматривает себя в первую очередь как жертву насилия. Поэтому после психических потрясений человеку необходимо воссоздать из руин здание своей жизненной концепции, придав ему новый внешний вид, чтобы, несмотря ни на что, суметь найти в мире смысл. Создание новой концепции может проходить за счёт «расширения» («stretching») когнитивных схем, которые использовались ранее (Sgroi 1988). Это позволяет сохранить возникшие ранее представления о себе и о мире, имеющие положительную окраску. Фельдманн отмечает:
«Человек должен пересмотреть возникшее после получения психической травмы отношение к миру и к себе, поняв, что оно неверное. Человек должен осознать, что в основе мира лежит не «зло», что жизненные процессы, вполне можно контролировать. Он должен создать новую жизненную концепцию, достаточно реалистичную для того, чтобы с её помощью можно было объяснить всё произошедшее, и понять, что всё относительно, что всё проходит, в том числе и страдание. В этом случае человек поймет: несмотря на то, что в жизни есть несправедливость и страдание, она всё же является большой ценностью. Человек придет к выводу, что жить все-таки стоит» (Feldmann 1992).
Психика человека травмируется, когда человек, создав относительно упорядоченный внутренний мир, сталкивается с тем, что ему кажется бессмысленным. Часто это приводит к полному разрушению внутреннего мира человека и его представлений о внешнем мире, и мы, психотерапевты, должны помочь пациенту вновь обрести смысл и увидеть жизненные ориентиры.
Степень жестокости того, что довелось пережить человеку (например, изнасилование или пытки) определяет в значительной мере глубину психической травмы. Однако ещё в большей мере её тяжесть определяется тем, как человек воспринял произошедшее, какое значение он придает своим переживаниям. Когнитивные схемы, которые использует человек, его представления (точнее – предположения («assumptions»)) о том, как устроен мир, его убеждения оказывают значительное влияние на оценку им любых событий.  Каждый человек реагирует на внешние раздражители (то есть у него возникают определённые эмоции и ощущения), кроме того, доказано, что есть непосредственная связь между чувственным восприятием и мышлением. Человек не может не оценивать происходящее в мире, а характер оценочного процесса зависит от структуры личности, от способностей человека и степени его ранимости. Поэтому одна и та же ситуация может рассматриваться людьми по разному, от одной и той же травмы люди испытывают разную боль, по-разному с этой болью справляются. Э. Хиллезум, которая во время Второй мировой войны была студенткой и изучала психологию,так описала депортацию евреев: «Я порой вижу людей, сломленных жизнью. Это совсем молодые люди, которые потеряли смысл жизни. Они напоминают мне живых мертвецов. Что же касается всех без исключения пожилых людей, то они крепче стоят ногами на земле, они принимают свою судьбу с достоинством и спокойно. Да, вообще-то можно увидеть разных людей, которые характеризуются различным отношением к самым сложным проблемам – основным проблемам человеческого существования» (Hillesum 1993).
То, как человек реагирует на психические травмы, зависит, следовательно, от его психических установок, от того, какое значение он придает случившемуся, от «ценностей, определяющих отношение человека к критическим ситуациям» (Франкл).Таким образом, психотерапевт может попытаться содействовать тому, что пациент придаст произошедшему иное значение. (Подобный подход практикуется, например, психологами, которые пользуются методом нейролингвистического программирования.) Психотерапевты и социальные педагоги, работающие с лицами, подвергшимися преследованиям и пыткам, используют, в частности, методы когнитивной психотерапии (например, психотерапевт стремится к тому, чтобы при помощи новых когнитивных схем пациент по-новому истолковал проявленную им слабость, благодаря чему он может избавиться от гнетущего чувства стыда и вины).
К личностным факторам, важным для оценки конкретной ситуации, относятся ценности и целевые установки человека, которые определяют восприятие мира этим человеком и его действия. От этих ценностей и целевых установок будет зависеть, как человек, получивший психическую травму, построит свою дальнейшую жизнь. Вера в то, что в мире все взаимосвязано, убеждение, что хоть мир и имеет сложную структуру, но эту структуру вполне можно понять, что в том, что мир устроен именно так, а не иначе, есть смысл, что то, как устроен мир, позволяет объяснить и то, что произошло, вера в то, что все со временем нормализуется - вот основа жизненной концепции, которая помогает справиться с последствиями психической травмы.
Д. Беккер убедительно показал, как важно для человека уметь адекватно интерпретировать события, особенно когда он сталкивается со случаями проявления жестокости одних людей по отношению к другим, какую большую роль при этом играет то, какое значение человек придаёт произошедшим событиям. Беккер писал, что не стоит переоценивать возможности политических убеждений или религиозной веры как способа «достоверного объяснения» природы власти и как инструмента, с помощью которого можно якобы обрести «надёжную защиту». В особенности это касается человека, которому надо восстановить нормальное психическое состояние и справиться с последствиями полученных психических травм (Becker 1992). Наличие определённой системы ценностей и вера в смысл - вот что важно для того, чтобы суметь справиться с переживаниями. Лазарус использовал для обозначения способов приспособления человека к сложным ситуациям термин «стратегии копинг-поведения». Особенность «стратегий копинг-поведения» заключается в том, что им присущи ярко выраженный процессуальный компонент и высокая степень гибкости. «Стратегии копинг-поведения» основываются на системе ценностей конкретного человека, их использование предполагает убеждённость человека в том, что жизнь имеет смысл.» (Добавим, что в основе «стратегий копинг-поведения» лежат определённые когнитивные схемы. Использование когнитивных схем вообще значительно повышает эффективность действий человека, направленных на приспособление к сложной жизненной ситуации.)
Когнитивные схемы выражают отношение субъекта к окружающему миру, их можно сравнить с тем, что в психоанализе называется «субъектно-объектными отношениями». Несколько десятилетий назад исследователи попытались описать изменения, произошедшие в характере людей, познавших ужас концентрационных лагерей, и уже тогда учёные указывали на нарушения субъектно-объектных отношений, что проявлялось в изменении «отношения человека к работе, к окружающему миру, к другим людям и к Богу» (Tanay 1968).
То, как человек справляется с полученной травмой, в значительной степени зависит от того, были ли ему ранее нанесены психические травмы, а если были, то смог ли он преодолеть боль, вызванную ими. Если это первая психическая травма, то, скорее всего, человек изначально доверял миру, сумел построить стабильные субъектно-объектные отношения. Если же это повторная травма, то важно, воспринимает ли он её как рану, нанесенную ему разрушительной силой, с которой он уже столкнулся в прошлом.
Теория субъектно-объектных отношений и различные теории, объясняющие природу Я, содержат указания на разрушительные последствия психических травм. Травмы приводят к тому, что рушится система субъектно-объектных отношений, на которых и основывается представление человека о своем Я. Разрушение этих отношений ведет к глубинным изменениям в структуре личности, влияющим на проведение человеком границ своего Я и степень вытеснения переживаний в бессознательное. Построение стабильных субъектно-объектных отношений основывается на способности человека балансировать между отграничением своего Я от окружающего мира и открытостью по отношению к внешнему миру, обеспечение этого баланса позволяет использовать при построении субъектно-объектных отношений механизмы интроекции и проекции и создать с их помощью такой объект, как своё Я.
Важную роль для понимания сущности психической травмы играет осознание сути взаимодействия между внутренним миром человека и внешним миром. Это взаимодействие глубоко диалектично. Если человек получил психическую травму, то оно характеризуется, как правило, тем, что состояния чрезмерного психического возбуждения и «психического паралича» постоянно сменяют друг друга. Это свидетельствует о том, что отказали обычные защитные механизмы и оказались непригодными прежние стратегии приспособления к окружающему миру. 
Фрейд, как известно, создал концепцию психической травмы. Он считал, что травма обусловлена действием сверхсильных раздражителей и понимал травму как результат «действия большого числа раздражителей»: их становится так много, что защитные механизмы отказывают и возникают нарушения в работе энергетических систем организма. Такое упрощенно сформулированное понимание травмы («в результате травмы разрушаются «барьеры», созданные с целью защиты от слишком сильных раздражителей») было потом модифицировано и расширено.
Итак, психическая травма делает неэффективными защитные реакции организма, в результате чего нормальное отграничение человеком своего Я от внешнего мира становится невозможным. В дальнейшем речь пойдёт о насилии, целенаправленно и методично осуществляемом государственными органами, об изнасилованиях, принимающих, например, во время военных действий массовый характер, о пытках. Использование этих видов насилия имеет целью разрушить границы между внутренним миром человека и внешним миром, сломать систему основных ценностей человека и уничтожить его как личность. (Как известно, личность формируется в результате определения человеком границ своего Я и усвоения им ценностей, на которых основана та или иная культура.)
Под ценностями мы понимает определенные ориентиры и принципы, которые определяют наше отношение к жизни и окружающему миру. Наши ценности отражаются в наших мотивах, в наших целях, в наших представлениях о смысле и характеризуют, таким образом, основу нашего Я. Одна из основных способностей, данных человеку - способность давать оценки происходящему вокруг. Можно сказать, что эта способность является фундаментальным «экзистенциалом» (этот термин использовал Хайдеггер). Эта способность и свобода принятия решений являются неотъемлемыми аспектами автономной личности. Крушение системы ценностей в результате психической травмы приводит к сильным потрясениям - человек теряет смысл жизни и ориентацию в мире. Поэтому лица, подвергшиеся пыткам, и жертвы холокоста чувствуют себя «живыми мертвецами», им кажется, что их жизнь кончилась, что они уничтожены, им представляется, что они потеряли способность к оценке происходящего в мире (философ и психолог Уильям Штерн переформулировал известное изречение «Я мыслю, следовательно, я существую», придав ему следующий вид: «Я оцениваю, следовательно, я существую»).
Человек, подвергшийся насилию, в значительной мере утрачивает способность оценивать происходящее. Это в первую очередь относится к тому, кто долгое время вынужден был подчиняться тоталитарному режиму, подвергся пыткам или прошёл через концентрационные лагеря. Теряет способность к оценке происходящего и тот человек, который в течение многих лет подвергался побоям и насилию, поскольку сексуальный партнёр (или муж, отец, другой член семьи) использовал его лишь для удовлетворения своих сексуальных потребностей, относясь к нему как к «бессловесному существу». Издевательства изменяют человека: его преследуют навязчивые воспоминания, ему снятся сны, в которых он заново переживает произошедшее с ним, он на долгое время становится эмоционально глухим и равнодушным по отношению к другим людям. Пытки и другие формы насилия, а также приспособление человека к тоталитарному режиму приводят к тому, что у жертвы возникает  чувство бессилия. В результате невозможным оказывается контакт внутреннего мира жертвы с внешним миром - человек не может познавать мир, проявляя при этом необходимую гибкость, «экспериментируя на границе своего Я». Вместо этого он становится бесправным рабом, подчиняющимся силе (или же он может стать деспотом, если получит власть). Диалектика жизненного процесса предполагает варьирование человека между отграничением собственного Я от внешнего мира и открытостью по отношению к внешнему миру. (Это варьирование важно для построения индивидуальной системы ценностей.) Но если человек получает психическую травму, то способность к такому варьированию теряется.
Чтобы лучше понять состояние человека, психика которого травмирована, имеет смысл ознакомиться с работами психиатра Лифтона, который исследовал характер реакции людей на травмирующие воздействия. Он исследовал симптомы, проявляющиеся у тех, кто пережил бомбардировку Хиросимы, и предложил свою теорию, из которой следует, что люди всегда стараются выразить произошедшее с ними при помощи символов: они стремятся придать произошедшему определенное значение, соотнеся то, что случилось, с определённой системой координат, для чего и используют символы. Самовыражение при помощи символов помогает человеку сохранить созданную им картину мира (Lifton 1976).
В дневниках Э. Хиллезум есть запись, которая свидетельствует, что использование человеком символов для выражения произошедшего с ним помогает ему выстоять:
«Я уже перестала видеть смысл в жизни, в том числе и в страдании. У меня было такое чувство, будто я раздавлена чем-то... Тем не менее я выстояла в борьбе, и это обогатило меня... Я попыталась честно и открыто взглянуть в глаза страданию, я анализировала его суть. На многие мучающие меня вопросы я нашла ответ. Бессмысленность исчезла, я вновь почувствовала, что все в мире подчинено определенному порядку, определённым правилам, что я могу жить дальше» (Hillesum 1993).
События, в результате которых человек получает психическую травму, могут лишить его способности к использованию символов, они разрушают уже сложившуюся в его сознании систему символов.
Неспособность к использованию символов в особенности проявляется у психически больных людей (Benedetti 1993). Люди, больные шизофренией, потерявшие свое Я в результате расщепления Я, не могут провести границу между внутренним и внешним миром, они как бы видят себя и мир отраженными в зеркале, но отражение принимается ими за действительность. Бог и дьявол для них не символы, а повседневная реальность. То, что нами принимается за бред, галлюцинацию, результат действия механизма проекции, для них вполне реальный и поэтому порой крайне опасный мир. Они не могут использовать символы, потому что они просто не понимают, что это такое. Поэтому то, что мысчитаем нормальным, шизофренику представляется полным бредом (и наоборот). Наше понимание символа как знака, выражающего определённое содержание, основано на принципах семантики (от греческого «sema» – «знак», «указание», «аналогия»), которые психически больным ничего не говорят. Поэтому наше толкование символов им совершенно непонятно: ведь человек не может ощутить суть символа с помощью органов чувств. Когда мы разъясняем пациентам наше понимание символа, они либо реагируют обиженно, либо не могут справиться с отчаянием, поскольку, несмотря на все усилия, не могут понять, о чём идёт речь. Поэтому целью терапевта является развитие у пациента способности понимать символы и создавать их. Бенедетти описал состояние шизофреников, на наш взгляд, очень точно: «Не образы приходят к человеку, а сами вещи со скоростью метеорита вонзаются в его телесную оболочку» (Benedetti 1991).
Как мы уже отмечали, у людей, получивших глубокие психические травмы, способность к использованию символов также часто бывает нарушена. Мы, терапевты, должны помнить, что психотерапия предполагает диалог с пациентом; при общении с пациентом нам следует использовать образы (в том числе и те, которые приходят к нам в сновидениях), чтобы помочь пациенту. При этом мы должны проявлять эмпатию, помогать пациенту самому создавать образы. Так мы поможем пациенту «заполнить смыслом возникшую пустоту», открыть в себе творческие способности.
Психотерапевтам надо помнить и следующее: психическая травма приводит к тому, что представления о смысле, которые имел до этого человек, разрушаются. Лифтон убежден, что исцеление или же значительное улучшение психического состояния пациента возможны только тогда, когда человеку всё же удаётся «придать смысл» произошедшему, то есть «объяснить произошедшее, исходя из своих убеждений». Не восстановив свои представления о смысле, свою картину мира, личность не сможет восстановить свою идентичность. Человек может помочь себе вновь обрести свое Я, если он будетзаписывать свои мысли. Примо Леви пишет об этом следующее:
«Я думаю, что рассказ о том, что со мной произошло, поможет мне очиститься, я много рассказываю людям об этом. Кроме того, я пишу так много, что у меня даже кружится голова. Постепенно получилась книга: когда я беру в руки перо, то наступает умиротворение, я ощущаю себя просто человеком, таким же, как и все остальные..., человеком, у которого есть семья и который думает о будущем, а не о прошлом» (Levi 1987).
Мы знаем из психологических исследований: когда человек не видит в жизни смысла и рушится его система ценностей, у него возникают сильнейшая фрустрация, чувство внутреннего опустошения и депрессивное состояние. Франкл, основатель логотерапии, использовал в этой связи термин «экзистенциальный вакуум». Он сам прошел через четыре концлагеря, поэтому на собственном опыте понял, где проходит граница человечески возможного. Он считал главной задачей психотерапевта, работающего с пациентом, получившим психическую травму, оказание ему помощи в поиске смысла. (В теории логотерапии преодолению последствий психических травм вообще отводится очень большое значение.) Можно в двух словах сказать, что концепция Франкла основывается на следующем положении: человек должен обязательно искать смысл, а «кто ищет, тот всегда найдёт». Франкл писал:
«Пройдя через ужасы Освенцима, человек понимает, что он  должен уметь увидеть в жизни смысл.  Если и есть что-то, что может помочь человеку выстоять даже в критических ситуациях, так это осознание того, что в жизни есть смысл, пусть даже этот смысл откроется человеку лишь в будущем. Уроки Освенцима однозначны: человек может выжить, только если у него есть ради чего жить» (Frankl, цит. по: Farbi 1980).
Примо Леви указывал на то, как важно иметь в жизни цель для того, чтобы выстоять в жизни: «Иметь в жизни цель - значит быть лучше всего защищенным от смерти, и это верно не только применительно к условиям концентрационного лагеря».

Камеры пыток: дыхание смерти

 

Lasciateognisperanza, voichentrate. - Оставь надежду, всяк сюда входящий.
Данте, «Божественная комедия», часть первая

Власть - это возможность разорвать человеческий дух на части и затем по своему усмотрению придать ему новую форму.
Джордж Оруэлл

Человека подвергают пытке с целью разрушить его психику, искалечить его тело, убить его душу, сломать его мировоззренческие и политические убеждения, лишить его приобретённого им культурного опыта, разорвать связи между ним и социумом. Цель применения пытки - уничтожение системы основных ценностей человека, его внутреннего мира, возникшего в результате отграничения Я от внешнего мира и усвоения ценностей, на которых основана конкретная культура. Пытка - форма целенаправленного, методично применяемого насилия; её цель – «разорвать то, что делает человека человеком, на части». Жертва должна перестать ощущать себя целостной личностью, граница между её психическим миром и окружающим миром должна быть стёрта, от того, что было в душе и психике человека, не должно остаться и следа. Мы знаем, что человек находит смысл в жизни и наполняет жизнь смыслом, проявляя при этом гибкость, стараясь соотносить собственные потребности со своей системой ценностей; подвергшийся же пытке человек теряет чувство внутренней гармонии, перестаёт ощущать целостность своего Я, что не может не привести к кризису смысла.
Для палача, подвергающего человека пытке, важно «сломать» человека, лишить его убеждений, разорвать эмоциональную связь между ним и тем, что ему дорого, разрушить его внутренний мир, сделать так, чтобы человек потерял дар речи. Палачу важно уничтожить все, чем живет человек. И чем сильнее будет травма, нанесённая жертве, тем больше палач будет упиваться своей властью, возможностью казнить и миловать. Известно, что против лома нет приёма, а палач использует именно лом. Позиции палача и жертвы слишком неравны: садист-палач делает жертву объектом своих измывательств.
Палачу якобы хочется получить от жертвы признание или какую-то информацию, но на самом деле цель пытки вовсе не в этом, нет! Прежде всего палач стремится напрочь уничтожить в душе человека чувство самоуважения и чувство собственного достоинства, чувство принадлежности к социуму, к миру, лишить его способности к отграничению своего Я от внешнего мира.
Достичь этих целей можно также, подвергнув человека процедуре «промывания мозгов». Такие методы применялись и средневековой инквизицией, и китайскими военными во время войны с Кореей, использовались они и в сталинских застенках. Их цель - так «обработать» жертву, чтобы она забыла о принципах, позволявших ей до сих пор давать оценку явлениям окружающего мира, забыла свои личные, политические, религиозные убеждения. «Промывание мозгов» можно рассмотреть как «психическую пытку», цель которой – лишить человека всего человеческого, унизить его. Применение подобных методов в конце концов приводит к тому, что в сознании человека начинают происходить процессы, подобные тем, которые наблюдаются в психике шизофреника.
Таким образом, цели, которые преследуют палачи, и методы, которые применяются ими, диаметрально отличаются от методов и целей психотерапии. Уважение к автономной личности, ее внутреннему миру, уважение к человеку и его достоинству - вот высшие ценности терапевтической этики, а те, кто применяет пытку, сознательно действуют, исходя из совершенно противоположных принципов.
«Вырванное под пыткой признание, получение с помощью пытки нужной информации - кульминация пытки. Сказать палачу то, что он хочет слышать, - значит признать его власть над собой, позволить ему унизить себя, прекратить последнее сопротивление, позволить палачу уничтожить последнюю крупицу человеческого естества. Сказанное слово уже не принадлежит человеку, оно принадлежит палачу» (Barudy 1993).
Пытка - крайняя форма произвольного и насильственного вторжения в личную сферу индивидуума, уничтожающего границы между его внутренним миром и внешним миром.
Человек, подвергшийся пытке, пересматривает систему своих ценностей. Он приходит к выводу, что в мире повсеместно действуют двойные стандарты, что истина двулика. Даже Бог превращается для него в двуликого Януса. Об этом хорошо сказал испанский поэт Хуан Гонсало Розе в своём стихотворении.

Вопрос

Мне мама в детстве говорила:
«Нельзя бросать камнями в птиц -
Ведь можешь ты убить их!
Тогда Господь тебя накажет.
И если вдруг побьешь ты друга,
Что на осла лицом похож,
Тогда Господь тебя накажет!»

И розги были для меня
Перстами Бога.
И Заповеди принял я
Душой и сердцем…

Сегодня мне твердят везде,
Что убивать и воевать-
Угодно Богу,
Что негров, краснокожих бить -
Угодно Богу,
Что камнем голубя убить –
Угодно Богу,
О справедливости забыть –
Угодно Богу
И мимо нищего пройти –
Угодно Богу…

О, это Бог не наш,
Не правда ль, мама?

В результате воздействия на психическую сферу человека у него возникает извращенное представление не только о Боге, но и о человеке, например, такое: «Можно назвать человеком убийцу, или того, кто творит несправедливость, или того, по отношению к кому поступают несправедливо, но нельзя назвать человеком того, кто потерял человеческое обличье, потому что делит ложе с покойником» (Levi 1988).
Человек, верящий в себя, под пыткой вынужден совершать предательство, чувство защищенности уступает место страху, а чувство собственного достоинства - чувству бессилия и стыда. Палач пытается уничтожить всякое представление жертвы о смысле жизни, её систему ценностей, её человеческое достоинство. Люди, прошедшие через пытки, испытывают зачастую полное разочарование в человеческой природе: выработанные ими в процессе приобретения жизненного опыта представления о человеке полностью утрачиваются, ибо такое потрясение, как пытка, приводит к радикальному изменению в структуре личности и в системе ценностей:
«Пытка представлялась мне раньше чем-то ужасным. Я думал, что нельзя пытать даже палача. Сегодня я думаю уже по-другому. Тот, кто пытает, должен бы быть в свою очередь подвергнут пытке. Теперь я уже не смотрю с таким отвращением на фотографии и рисунки, на которых запечатлены сцены пыток. Иногда мне даже хочется присутствовать при пытках. Я только спрашиваю себя, куда девались мой гуманизм и моё сострадание к людям» (из протокола, цит. по: Wicker 1991).
Анализ приведённого выше отрывка позволяет говорить о разрушении системы ценностей, которые ранее были святыми для человека. Более того, ценности стали совершенно противоположными - границы личности разрушены и происходит идентификация жертвы с агрессором, причём потеря личностью собственной идентичности сопровождается проявлениями садистских наклонностей.
Психоаналитик Сильвия Амати, которая работала с людьми, подвергшимся пыткам в различных странах Латинской Америки, пишет, что пытке присуще и нечто иезуитское. Её цель заключается не просто в том, чтобы «сломать» человека, но и в том, чтобы приучить его к конформизму, приспособленчеству. Следствием психических травм, полученных при пытке, является возвращение человека к «характерному для ребёнка состоянию абсолютной зависимости», (Винникотт назвал процесс этого «возвращения» «первичной агонией»).
«При помощи пытки разрушается потенциал человеческой активности и его творческий потенциал, разрушается его способность использовать и понимать символы, решать возникающие в жизни конфликты на основе своих морально-этических принципов, разрушается идентичность личности» (Amati 1993).
Из приведенного выше высказывания становится понятно, что автор считает цели  психотерапии совершенно противоположными тем целям, которые преследуют палачи, применяющие пытки. Содействие выработке пациентом умения отстаивать свою точку зрения является одной из основных задач психотерапевта (независимо от метода, который он использует), целью же применения пытки является целенаправленное разрушение этой способности человека. Боль, которую человек испытывает, затмевает разум, который был до этого ясным и поэтому позволял человеку осознавать структуру собственного Я. И хотя боль приходит извне, она настолько овладевает человеком, что он уже не может понять, идёт ли боль извне или изнутри; это приводит к тому, что граница между Я и не-Я более не ощущается. Методичное причинение человеку жестокой боли лишает его способности оказывать сопротивление и мобилизовать свои силы. Иногда он умирает под пыткой только потому, что не может мобилизовать свои внутренние резервы.
Когда человек внутренне совершенно опустошен, когда он испытывает чувство самоотчуждения, совершенно несостоятельными оказываются попытки найти некий метафизический смысл в страдании. Поэтому некоторые исследователи (см., например, Saner 1992) предостерегают от попыток использования психотерапевтом телеологических концепций, якобы дающих человеку возможность найти смысл в страдании, причиняемом ему в результате пытки. Такой подход не позволяет ощутить глубину проблемы, к тому же при этом извращается её суть. Пытка может сломать человека физически и морально, и нам необходимо признать, что в тех страданиях, которые испытывает человек, подвергающийся пытке, нет и не может быть никакого смысла. Умеренная физическая и душевная боль (так же как и здоровое чувство страха) не представляют опасности для человеческого организма, в необходимости ощущать эту боль можно увидеть некоторый смысл. Но смысл нельзя увидеть там, где боли становится невыносимо много.
Э. Скэрри (Scarry 1992) пишет как раз о том, что во всепоглощающей боли невозможно обнаружить никакого смысла:
«Сначала боль еще не полностью овладела человеком, но потом она затмевает все вокруг, и остаётся одна лишь боль... Сначала боль представляется лишь чем-то страшным, но потом она овладевает всем телом, она даже выходит за его пределы – охватывает всё, что внутри и вне тебя, и в этом есть даже что-то пошлое. Боль уничтожает все, чужеродное ей самой, всё, что может помешать осуществлять ей свою безграничную власть…»
В конце концов, как пишет Беккер,человек привыкает к разрушительному действию боли, «свыкается с ролью жертвы». Бывший узник, например, может тосковать по своей тюрьме, потому что на свободе он чувствует себя неуютно. Похожие выводы делает и А. Дреес в результате наблюдения за одним из пациентов, которому в результате пытки была нанесена психическая травма. Дреес пишет, что этот человек утратил всякую надежду: «Что-то в нем сломалось, он решил и дальше так жить, пассивно, не видя смысла в жизни, без желаний, без надежды, без интересов, будучи всем довольным» (Dress 1991). Бенедетти, который работал с пациентами, страдающими психозами, пишет, что эти люди уже свыклись с тем, что они «живые покойники», поэтому «любой животворный импульс воспринимается ими как нечто мешающее им, как опасность, как что-то, что может смутить их покой» (Benedetti 1980).
Пытка во многом похожа на убийство, ведь ощущение непомерной боли сродни для человека «ощущению смерти»; боль, которую человек испытывает, становится для него «посланником смерти». Ведь когда человек хочет сказать, что он испытал сильнейшую боль, он может выразить это, например, так: «такое ощущение, будто я тысячу раз умер». Тот, кто испытал сильнейшую боль, знает, что невозможно словами описать степень страдания: словно человек «возвращается к первоначальному лепету» - в раннее детство, когда он ещё не умел говорить. Испытывающий безграничную боль может только стонать, кричать, издавать нечленораздельные звуки. Исцелиться или «воссоздать себя из частей» (Becker 1992) - значит снова заговорить, вновь обрести способность выразить словами свой внутренний мир и описать с их помощью явления внешнего мира. К. Лоренц-Линдеманн как-то сказала, что нужна целая жизнь для того, чтобы «человек смог соотнести свои страдания со своими представлениями о себе самом и о людях вообще, не отщепляя и не вытесняя в бессознательное страх, часто сопутствующий горьким воспоминаниям» (Lorenz-Lindemann 1991).
Невозможно передать, насколько сильна боль, причиняемая палачом, и это приводит к тому, что люди, подвергшиеся пыткам, и много лет спустя не могут выразить словами то, что они пережили.
«Самое важное никогда не говорится, когда идёт речь о пытках... То, что произошло, настолько ужасно, боль была настолько велика, что хочешь поскорее забыть этот кошмар. Ты рассказываешь только то, что, по-твоему, люди могут понять. Я думаю, что самое важное, а именно характер причинённой боли, описать невозможно. Для этого нужно больше времени, чем, как правило, есть у собеседников, и, самое главное, необходима некая особая форма коммуникации, которая позволила бы твоему собеседнику лучше почувствовать, что произошло с тобой. Необходим какой-то другой язык, обладающий гораздо бoльшими выразительными возможностями, но использование этого языка обязательно шокирует собеседника. Нет слов, которые могли бы описать этот дантов ад - то, что происходит в камерах пыток, это - безумие, какой-то сюрреалистический, кошмарный мир» (Forest 1982, цит. по: Wicker 1991).
Люди, пережившие пытки, не могут выразить словами свои переживания, они оказываются в социальной изоляции, страдают от отчаяния, одиночества, беспомощности, их не покидает страх - как будто жертва находится все еще во власти беснующегося палача. Посредством языка мы можем общаться с другими людьми, соприкасаемся с их внутренним миром, поэтому потеря возможности выразить себя при помощи языковых средств приводит к разрыву отношений между людьми, лишает человека важнейшего способа познания смысла.
Человеческая жизнь немыслима без кризисов и страданий, ибо так уж устроен несовершенный мир, в котором мы живём. Трагизм человеческого существования стал темой многих произведений литературы и искусства. Но боль и страдания, вызванные пыткой, переходят всякие границы, приводят к тому, что человек лишается возможности выразить свои переживания словами, ему кажется, что и его существование теряет смысл. Поэтому попытка письменно изложить свои переживания и свое отношение к миру может очень помочь жертве пыток покончить с «самоуничижением» (Амери) и по-новому структурировать своё Я.
То, что пережили жертвы пыток, мы не в силах себе представить. Для нас непостижима зверская жестокость палачей, но мы и не представляем себе, как такие страдания человек может вынести. Вспомним, что широкое распространение во всем мире получили различные виды пытки, в основе которых лежит сексуальное насилие, более того, такие пытки во многих случаях (например, во время ведения военных действий) рассматриваются как своеобразный «ритуал». Ясно, что их цель – унижение человека, уничтожение его внутреннего мира, причинение непоправимого ущерба его психике. Особенно часто жертвами сексуального насилия становятся женщины: палачи подводят к их гениталиям провода и пытают женщин электрическим током, вводят им во влагалище палец, специально дрессируют кобелей, которые насилуют женщину на глазах её собственных детей, к половым органам женщины подносят крыс или кошек. Известны нам и пытки, заключающиеся в том, что во влагалище или в задний проход женщины вводят ружейный ствол. Цель таких зверских пыток – унизить достоинство женщины, лишить её своего Я, ведь если какая-то сила, действуя извне, нарушает границу между телесной оболочкой человека и внешним миром, то человек понимает, что теперь он не распоряжается даже собственным телом.
Женщинам наносят увечья в области груди и влагалища, подвешивают их за грудь, им вспарывают живот, заставляют их присутствовать при совершении насилия над другими женщинами - все это разрушительно действует на психику и приводит к тому, что у жертвы на всю оставшуюся жизнь возникает стойкое отвращение к сексуальной жизни. Примерно так же действует сексуальное насилие и на психику мужчин (Seifert 1993). Например, если мужчину принуждают к гомосексуальному контакту, «берут, как женщину, силой», то он испытывает чувство унижения. Сексуальное насилие сопряжено с агрессией, в его основе лежит проявление презрения к личности человека, демонстрация власти над ним, стремление унизить его. В результате применения сексуального насилия разрушается такой важный элемент идентичности личности, как сексуальная идентичность.
Во время военных действий в бывшей Югославии преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности совершались особенно часто, а сексуальное насилие по отношению к женщинам вообще было нормой, можно сказать, «частью военной стратегии». На наш взгляд, это объясняется особенностями отношения к женщине, характерного для нашей культуры. В обществе, в котором мужчина играет главенствующую роль, женщина считается ущербным существом. Мужчина, как правило, не готов проявить в отношениях с женщиной достаточную душевную теплоту. Такое отношение является питательной почвой для возникновения ненависти к женщине. Сексуальное насилие по отношению к женщинам встречается на любой войне; считается, что если солдаты насилуют женщин, то это укрепляет боевой дух армии, к тому же эти «герои» растут в глазах своих боевых товарищей. Ко всему прочему, насилие по отношению к женщинам «деморализует противника». Что же касается противника, то его пропаганда распространяет информацию о случаях изнасилования, чтобы «поднять народ на борьбу с врагом». Сексуальное насилие над женщинами, совершаемое в военное время, - это попытка разрушить культуру того народа, с которым ведётся война. Это насилие становится возможным, потому что «пренебрежительное отношение к женщине стало уже частью нашей культуры» (Seifert 1993).
Мы  можем процитировать многих авторов, выражающих сходную точку зрения. Вот что пишут, например, Бернард и Шлаффер в своей книге о войне в Боснии:
«Объяснить насилие по отношению к женщине можно тем, что женщину принято считать собственностью мужчины, и тот, кто силой захватывает эту собственность, оскорбляет таким образом не только саму женщину, но и мужчину, но такое объяснение кажется нам слишком простым. В сознании мужчины женщина, по-видимому, олицетворяет целый народ, целую этническую группу. Такое представление возникает в сознании, по-видимому, в первые годы жизни человека. Тот, кто унижает женщину, считает, что унижает таким образом весь народ. А поскольку военнослужащие вражеской армии не могут уничтожить народ, с которым они воюют, они стремятся его хотя бы унизить» (Bernard / Schlaffer 1993).
Возможно также, что женщина олицетворяет для палача саму жизнь, а палачу хочется иметь власть над жизнью и смертью, поэтому он и стремится подчинить женщину своей воле.
Палачи, применяющие физическое насилие, пытаются внушить своим жертвам, что вся их последующая жизнь превратится в бессмысленное существование, поэтому они должны «оставить все надежды на нормальную жизнь». Человека пытаются убедить, что никто не поверит его рассказам о произошедших с ним событиях, что его просто сочтут полоумным. Совершенно очевидно, что цель палача - сломать человека как физически, так и психически. Пытка должна совершенно деморализовать жертву, человек должен превратиться в «тень», и эта тень должна стать постоянным предупреждением тому, кто вздумает оказывать сопротивление существующему режиму. В сознании жертвы должно отпечататься то, что ей внушает палач: «Ты не сможешь забыть того, что с тобой произошло, ты никогда не сможешь стать таким как прежде, ты будешь просто существовать, а не жить». В подобном ключе пишет Примо Леви об Освенциме: «Ядовитая атмосфера», царившая там, настолько разъедает и разрушает человека изнутри, что даже те, кому посчастливилось выжить, чувствуют себя побежденными и сломленными.
В результате применения пытки абсолютно уничтожается человеческое достоинство, так как человек превращается в объект насилия, в инструмент, с помощью которого достигаются определённые аморальные цели. Но лишившийся достоинства человек часто считает себя и лишенным жизни. Важным для тех, кто применяет пытку, является не наказание какого-то конкретного человека, так как жертва вообще не воспринимается ими как человек – пытка используется для того, чтобы запугать других. Таким образом, можно сказать, что пытке подвергается всё общество в лице конкретного человека.


Перевод  Д. Мина.  - Прим. перев.

Продолжение>>

 

 

 

г. Москва, улица Косыгина, 13, подъезд 5 (м. Воробьевы горы, м. Ленинский проспект) Схема проезда.

Телефоны: (495) 741-17-49, (925) 859-11-45

E-mail: yaroslav@psychoanalyse.ru

Яндекс цитирования Размещено в dmoz (ODP)

Сотрудничество и реклама на сайте.

Москва 2004-2015 : YaYu   @