На главную страницу  
Фотогалерея психоанализа.
Вход на Форум по психоанализу

Полное собрание сочинений работ Фрейда

Психологические тесты онлайн

Карта сайта Психоанализ.рф

Основные понятия психоанализа

Лучшие книги по психоанализу. Биографии известных психоаналитиков.

Информационные партнеры сайта

Кушетка Фрейда

Вопрос психологу, отзывы о психотерапии

Виды неврозов и психических нарушений

Поиск по сайту

Часто задаваемые
вопросы

 

Статьи по психологии и медицине

 

<<Начало

Урсула Вирц, Юрг Цебели. Жажда обретения смысла. Человек на границе своих возможностей. Пределы возможностей психотерапии.

I.   Человек на границе своих возможностей. Что такое смысл?

3.   Искать смысл или порождать его? Обретение смысла: роль самостоятельных духовных  исканий и влияния на человека извне

Нет в нашей жизни никакого блага,
Если сам его ты не создашь.
Эрих Кестнер, из сборника эпиграмм «Коротко и ясно»

Больному не следует учиться избавляться от неврозов, ему нужно научиться жить с ними. Ибо болезнь не есть лишняя и посему бессмысленная нагрузка. Болезнь и пациент - это одно и то же.
К. Г. Юнг

Себя чтоб в бесконечности познать,
Суметь ты должен раздвоить,
Ну а потом связать.
И. В. фон Гете

Психотерапевту постоянно приходится решать вопрос, как строить свои отношения с пациентом, который страдает от бессмысленности своей жизни. Призван ли курс психотерапии способствовать развитию «возможностей пациента постичь смысл» (Петцольд)? Должен ли психотерапевт и имеет ли он вообще право помогать пациенту порождать смысл или он должен ограничиться лишь указанием пути поиска смысла? Можно ли смысл «вложить в разум» человека, или он должен найти его, так как смысл уже изначально существует?
Эти вопросы занимали не только психотерапевтов. Предыстория данной проблемы - старый философский спор между номиналистами и реалистами. Для реалистов вещи имеют ценность сами по себе. Номиналисты, напротив, это отрицают. С их точки зрения, можно говорить лишь об общих понятиях, возникающих на основе сходства, общего имени вещей (лат. «nomen»), и поэтому в вещах нельзя найти смысл, а можно только придать смысл предметам и явлениям.
Такая философия, признающая только придаваемый предметам, явлениям и действиям смысл, привела к возникновению позитивизма, представители которого подчеркивали в первую очередь роль полезных в техническом отношении знаний, тем самым способствуя поднятию естественных наук и техники на небывало высокий уровень, но считали все относящееся к области духовных поисков, к области сверхъестественного мистически расплывчатым, антинаучным и бесполезным. Такое одностороннее восприятие мира в значительной мере и стало причиной коллективного кризиса смысла, проявившегося сегодня, привело к упрощённому подходу к явлениям окружающего мира, основанному на признании дуализма всех феноменов бытия (мы называем такой подход дуалистическим).
Мы полагаем, что два аспекта смысла неразрывно связаны друг с другом: порождение смысла, с одной стороны, и нахождение смысла в предметах и явлениях, с другой. Объективный мир имеет свой собственный смысл и свою собственную ценность, которые следует постичь, но это может сделать лишь человек, который как субъект, как единое с миром целое порождает смыслы и наделяет ими предметы, явления и действия. Предназначение психотерапии - помочь человеку открыть и разгадать смысл, снять преграды, которые мешают человеку слиться с миром для порождения смысла.
Нужно уметь видеть собственную ценность предметов и явлений, причем человек и окружающие его предметы, так сказать, «смотрят в лицо друг другу». Гете писал: «Когда б наши очи не солнцу сродни,/ Вовек не видали бы солнца они» . Если благодаря такому видению предметов и явлений человек находит смысл, то он потом должен действовать со всей ответственностью и в ответ наделить предметы, явления и действия смыслом.
Теологи, философы и психологи, безусловно, занимались проблемой противоречия между процессом поиска смысла, с одной стороны, и порождения смысла (наделения предметов, явлений и действий смыслом), с другой. Существовали различные мнения по поводу того, что важнее, а также по поводу того, стоит ли человеку стремиться как найти смысл, так и к породить смысл.
Франкфуртский профессор Руперт Лей (RupertLay), теолог, психотерапевт и специалист по теории науки, выдвинул следующий основополагающий тезис: «Смысл порождается в процессе деятельности». Таким образом, приоритетным для Лея является наделение предметов, явлений и действий смыслом: «В моей жизни заключено ровно столько смысла, сколько смысла я в нее вкладываю. Возможности познания смысла и порождения смысла, которые мне предоставляет мой интеллект, не дают мне права надеяться, что жизнь имеет смысл, который мне могут сообщить другие. Нельзя также полагать, что при поиске его они могут (и должны) мне помочь» (Lay 1990). Обретение смысла - это то, что требует от человека затрат собственных сил, и эти затраты, в конце концов, оправдаются. В процессе ежедневного принятия решений человеком смысл должен быть «вычлененным из бессмыслия».
Еще более выражен акцент на процессе создания смысла в концепции К. Г. Юнга, который считал, что только человек, используя творческий потенциал своего сознания, создает мир и тем самым «определенным образом подтверждает созданное Творцом». Тем самым человек дает миру объективное бытие (Jaffe 1983). «Без рефлектирующего сознания человека мир наполнен гигантским бессмыслием, так как человек по нашему опыту - единственное существо, которое вообще способно познать смысл» (Jung 1976). Такая позиция Юнга схожа с позицией мистика, который считает, что человек необходим творцу, равно как и творец человеку:

Никто – ни Бог, ни Я – не мал и не велик.
Тянусь ли я к нему иль Он ко мне приник?
(Ангелус Силезиус, «Херувимский странник»)

Конечно, с другой стороны, для Юнга нахождение смысла, открытость души религиозно-мистическому и вообще сверхъестественному измерению так же важны, как и создание смысла.
Лотц признает значение как поиска смысла, так и порождения смысла и различает «сотворенный смысл» и «найденный смысл» (Lotz 1977). Но в то же время он предостерегает: нельзя увлекаться созданием смысла. Он не согласен с Блохом (Bloch), сформулировавшим принцип: «Надейся!». По мнению Лотца, следуя этому принципу, человек упорно стремится «сделать мир более гуманным», стремится реализовать мечту, которая все же является утопией. Стремясь к ней, человек «замыкается на частном смысле», так как «творение рук человеческих никогда не может быть целостным и окончательным, ибо оно всегда заключает в себе элемент незаконченности, представляя собой лишь фрагмент, предпоследнюю стадию» (Lotz 1977).
Гюнтер Андерс также указывает на опасность, которая таится в чрезмерном увлечении созданием смысла по принципу «всяк своего смысла творец» (измененная немецкая поговорка «всяк своего счастья кузнец») или по принципу «была бы воля, а смысл найдется» (по аналогии с немецкой поговоркой «была бы воля, а путь найдется»). Возможно, в последнем случае Андерс иронически перефразировал словосочетание «воля  к обретению смысла», введенное Франклом (Anders 1985). Андерс иронизирует над некомпетентными психологами, священниками и философами, которые считают, что смысл можно «придать» любому предмету или действию. Он негативно относится к «заменителям» истинного смысла и требует от человека мириться с ощущением реальности бессмыслия - ощущением, которое, по его мнению, имеет не патологическую природу, а «свидетельствует о здоровье человека», о его стремлении приблизиться к истине, поэтому от этого ощущения «не следует пытаться избавиться путем терапии». Он саркастически замечает, что психотерапевты, придерживающиеся противоположной точки зрения, «напоминают врачей, которые вместо того, чтобы отправить голодного человека поесть, делают ему укол против чувства голода (за определенную плату)» (Anders 1982). Для него сама постановка вопроса о смысле является выражением «человеческой мании величия» - ведь человек ищет ответ на вопрос о смысле только своего существования, и никогда не задумывается о «смысле существования комара и уж тем более он не задумывается над смыслом существования конкретного комара». Так же, как и Андерс, Адорно критикует распространенную в американской психотерапевтической науке концепцию «создания смысла любой ценой» (цит. по: Grom/Schmidt 1975).
Для Гасиета смысл заключается в соединении обоих аспектов: поиска смысла и порождения смысла и достижении баланса между ними. Потребность в порождении смысла, реализация которой делает возможным этот баланс, рассматривается Гасиетом как «основная потребность человека», которая определяет его остальные потребности. (Впрочем, из данного автором определения смысла становится ясно, что он имеет в виду не только порождение смысла, а сочетание обоих аспектов.) По Гасиету, порождение смысла способствует объединению гетерогенных элементов действительности в единое целое. Кроме того, в результате реализации потребности в порождении смысла возникают такие «продукты человеческого сознания, имеющие смысл», как мифы, религиозные верования и произведения искусства (Gasiet 1989).
Также и основатель теории личностного экзистенциального анализа Ленгле рассматривает поиск смысла в неразрывной связи с порождением смысла (Langle 1988). Он считает, что отношение человека к своему существованию должно основываться на осознании им «целостности бытия», Ленгле также считает, что необходим баланс между поиском смысла и порождением смысла. Он призывает человека открыться миру при поиске смысла и проявлять творческую активность при порождении смысла. Требование проявлять открытость по отношению к миру при поиске смысла, по мнению Ленгле, основывается на подходе, характерном для теории логотерапии и восходящем к феноменологии, суть которого в том, что человек должен принимать мир таким, какой он есть, и быть открытым по отношению ко  «всему, что его касается и непосредственно затрагивает». При этом человек должен осознавать, что жизнь предъявляет к нему определенные требования, «в частности, требование обрести смысл»; осознание этого воспитывает в человеке ответственность, то есть вынуждает его искать ответы на вопрос о смысле, активно действуя и выступая творцом смысла. Таким образом, смысл, по Ленгле, с одной стороны, имеет объективный характер и проявляется в конкретной ситуации (поэтому человек должен беспристрастно и внимательно искать смысл), а с другой стороны - субъективный характер, проявляющийся в каждом акте сотворения смысла. Франкл подчеркивает важность нахождения смысла, когда говорит, что «смысл не может быть придуман, а лишь найден», но и ему не чужда мысль о создании смысла, так как он признает, что человек проявляет ответственность, пытаясь создать смысл.
Теологи Гром и Шмидт считают, что для постижения смысла необходимы как готовность к  восприятию реальности и открытость по отношению к миру, так и готовность принять мир таким, какой он есть, безграничная самоотдача, ответственность, готовность увидеть хорошее в другом человеке, готовность активно действовать. Такая «аллоцентрическая» установка, являясь противоположностью эгоцентрической («автоцентрической») установке, означает, что человек подчиняет свою жизнь цели, которая для него выше его личных потребностей, и посвящает себя служению людям. По мнению Грома и Шмидта, самореализация в смысле гуманистической психологии никогда не может быть самоцелью. Смысл можно обрести лишь в служении высшей цели или же в любви к другому человеку. «Наполненная смыслом жизнь... означает в высшей степени активное участие во всем происходящем, занятие определённой оценочной позиции по отношению ко всему; лишь при этом условии можно (как пишет и Н. Хартманн (N. Hartmann)) «породить смысл». Но, с другой стороны, человек не может создавать смысл своего существования произвольно, а может лишь порождать его, находя его в чем-то большем» (Grom/Schmidt 1975). В данном случае активное действие, связанное с порождением смысла, рассматривается и как важный элемент процесса поиска смысла, причём акцент делается на выходе за пределы Я и концентрации на «большем, чем человеческое Я». (В отличие от «аллоцентрической позиции», «автоцентрическая позиция» не позволяет человеку выйти за пределы частного смысла.) «Аллоцентрический подход» позволяет понять смысл как нечто связанное с активной конкретной деятельностью, которая и позволяет перейти границы собственного Я. Чувство удовлетворения и осмысленности не может быть обретено в отрыве от деятельности. «Что-либо наполнено смыслом не потому, что оно делает нас счастливыми - мы счастливы именно оттого, что что-то наполнено смыслом» (Н. Хартманн). Схожую мысль высказывал и Франкл: «Человек в первую очередь стремиться не к счастью. То, чего он хочет в действительности - иметь причину быть счастливым... Тогда чувство счастья приходит само собой» (Frankl, цит. по: Grom/Schmidt 1975).
Следовательно, человек может обрести смысл только в том случае, если он ищет смысл и в то же время порождает его, и в этом заключён некоторый парадокс, понять который нам поможет известная максима «Путь - это и есть цель». Активный поиск и нахождение цели, создание смысла и нахождение смысла неразрывно связаны между собой. Смысл заключается одновременно в прохождении пути и в нахождении цели, в продвижении «небольшими шажками», в отказе от парализующего принципа «все или ничего», от одностороннего, утопического идеала целостности. Цель жизни – путь, а на пути неминуемы постоянные расставания.
Неразрывное единство процессов порождения смысла и нахождения смысла имеет диалектический характер, так как найденный нами ответ на вопрос о смысле побуждает нас к определенным действиям, которые, в свою очередь, тоже вызывают к жизни смысл. По мнению Руперта Лея,найденный смысл лишь тогда может считаться «конкретным смыслом», когда он побуждает человека к определенным действиям, а деятельность человека, в свою очередь, лишь тогда наполнена смыслом, когда она направлена на самореализацию. Смысл, следовательно, можно обрести, но найти его научным путем нельзя, поэтому проблемам смысла в наше время - время четких определений и подведения подо все научных основ - уделяется мало внимания.
Из краткого обзора, который мы сделали, становится ясно: обретение смысла возможно при условии сочетании активных действий на пути, по которому мы движемся маленькими шагами, с ориентацией на конкретную цель и поиском смысла в окружающих нас предметах и явлениях (причём смысл должен основываться на открытости человека по отношению к целому). Для того чтобы постичь смысл, с нашей стороны необходимы как действие («action»), так и созерцание, осмысление («contemplatio»), «молитва и работа», как предписывает средневековое монашеское правило. Создание смысла и наделение им предметов и действий есть творческая деятельность, структурирующая бытие, деятельность, в результате которой возникают границы. Но эта деятельность должна быть неотделима от поиска смысла, предполагающего преодоление границ и открытость человека по отношению к уже существующим смыслам, а также беспристрастное наблюдение, осмысление и духовное созерцание. Поэтому обретение смысла невозможно без умения видеть целое, всеобъемлющее, то есть общий смысл (в нашем понимания), без постижения того, что такое «самость» в концепции Юнга или «трансцендентное начало» в концепциях мистиков, что такое «дао» в китайской философии, божество в религии - «безыменное целое», как бы его ни называли в разных научных направлениях. Наделение же смыслом предметов, явлений и действий, по нашему мнению, выражается в конкретных самостоятельных творческих актах, которые могут порождать, однако, лишь частный смысл, только лишь звено в цепи человеческого бытия, лишь элемент всеобъемлющего целого.

Поиск смысла и порождение смысла:
позиция различных психотерапевтических школ

Если мы попытаемся классифицировать психотерапевтические школы по принципу их отношения к человеку вообще и его здоровью в частности, а также к проблеме смысла, то мы сможем выделить разные направления в зависимости от того, ставят ли они во главу угла общий смысл (ср., например, понятие целостности у Юнга) или же частный смысл. Мы можем также рассматривать психотерапевтические школы в зависимости от того, как их представители относятся, с одной стороны, к поиску смысла, с другой - к созданию смысла. Есть два противоположных представления о человеке и две противоположные системы ценностей; первая из них лежит в основе гуманитарных наук, использующих герменевтический метод, другая - в основе естественных наук, превыше всего ценящих объективные факты (Huf 1992). При этом приверженцы первого направления ставят во главу угла поиск смысла и провозглашают ценности в духе «новой парадигмы», как-то: открытость по отношению к миру, осмысление в неразрывной связи всех явлений бытия, одним из которых является сам человек. Эти учёные, следовательно, привержены таким ценностям, как гармония человека с окружающим миром и целостность, которые предполагают выход человека за пределы своего Я - переход границ между ним и окружающим миром. В противоположность этому взгляду, «естественнонаучная» концепция (в традиционном понимании) основывается на таких ценностях, как эмпирический опыт и абсолютная истина. Представители этого направления верят в бесконечный прогресс, в то, что нет ничего невозможного, они ориентируются в первую очередь на достижение конкретной цели. Смысл ограничивается для них тем, что имеет непосредственное прикладное значение, все ценности рассматриваются только лишь как средство достижения цели, причем в непрерывной цепочке средств и целей конечная цель и глобальный смысл не прослеживаются и поэтому представляют собой нечто утопическое. Кредо приверженцев этого направления основывается исключительно на ценности сотворения смысла человеком, который выступает как «мера всех вещей».
Все психотерапевтические концепции, по Хуфу, можно свести к трём видам: экзистенциально–гуманистическая концепция терапии и концепция поведенческой терапии отражают два принципиально разных взгляда на человека,промежуточное положение между ними  занимает психодинамическая концепция терапии.
Приверженцы экзистенциально-гуманистической концепции рассматривают человека с позиций гуманитарных наук, использующих герменевтический подход. Эта концепция нашла свое выражение, в частности, в психотерапии, основанной на принципах гуманистической психологии. В данной концепции во главу угла ставятся такие ценности, как целостность личности и нахождение смысла, открытость по отношению к внешнему миру, чувственное восприятие окружающего мира. Философская основа гуманистической психологии - феноменология. Важность нахождения смысла для приверженцев данной концепции подтверждается также и тем, что большое значение ими  придается самопознанию и поиску «своей идентичности». По Маслоу, результатом самопознания неизбежно является стремление познать систему духовных ценностей и потребностей других людей, а эти ценности, в свою очередь, являются «основой этики»: если человек знает, как правильно поступать, то он так и поступает (Maslow 1981). Это означает, что в процессе поиска смысла человек спонтанно творит смысл, так как ему «изначально свойственны» стремление к совершенствованию, духовному развитию и «доброта». Для представителей гуманистической психологии характерен безграничный оптимизм. Ее адепты считают, что процесс самореализации происходит спонтанно благодаря благожелательному отношению человека к другим людям и доверию к ним, если, конечно, ничто не нарушит душевное равновесие человека. Процесс создания смысла, по Маслоу, также происходит спонтанно и заключается в действиях человека, соответствующих его этическим принципам.
Три столпа вербальной терапии (три основных «переменных величины», если пользоваться математическим термином) - это эмпатия, искренность и принятие человеком другого человека таким, какой он есть. Они, несомненно, тоже имеют отношение к процессу поиска смысла, поскольку предполагают выход человека за пределы своего Я и открытость его по отношению к другим людям.
На тех же ценностях, на которых основана гуманистическая психология, базируются учение о логотерапии и учение об экзистенциальном анализе. Уникальность личности, её достоинство и целостность, условность границ, выявляющаяся в результате выхода человека за пределы своего Я - вот ценности, провозглашенные авторами концепций, основанных на экзистенциализме, и гуманистических концепций. Эти ценности также имеют отношение к поиску смысла. Но так как неизбежно приходится брать на себя ответственность за придание смысла каждой конкретной жизненной ситуации, то нужно задумываться и над проблемой порождения смысла, считают представители этих двух школ.
А вот сторонники классической бихевиоральной терапии слишком концентрируются на предметной деятельности человека и на устранении психотерапевтом невротических симптомов, что приводит к тому, что частный смысл рассматривается ими в отрыве от глобального смысла. Исходя из позитивистского, «объективно-естественнонаучного» представления о человеке, исходя из ценности эмпирического опыта и веры в то, что нет ничего невозможного, они прежде всего уповают на «осмысленную деятельность», то есть на процесс создания частного смысла. Различные виды «прописанных» терапевтом действий, как-то изучение текстов, упражнения, использование психотерапевтом эксперимента и механизма обусловливания, осознанное применение таких методов, как «договор с пациентом» или «домашние задания», привлечение к сеансу других психотерапевтов предполагают воздействие на пациента с целью способствовать порождению смысла. Поиском же основных ориентиров для познания глобального смысла через познание единства всех жизненных феноменов терапевты, стоящие на позициях классической бихевиоральной психотерапии, не занимаются. Этот аспект стали они учитывать только после того, как в теории бихевиоральной терапии стал развиваться когнитивный подход.
Промежуточную позицию занимают классический психоанализ и «антропологическая психотерапия». Дуалистическое представление Фрейда о человеке характеризуется тем, что, по его мнению, человеку свойственны как стремление к автономии, так и стремление приспособиться к окружающему миру. Таким образом, психоаналитик должен в первую очередь помочь пациенту осознать конфликт, который возникает, поскольку, с одной стороны, человек подвластен инстинктам, а с другой стороны, внешний мир предъявляет к нему определенные требования (это осознание напрямую связано с поиском смысла). В то же время человек и создает смысл, то есть он стремится к автономии; несмотря на те рамки, в которые он оказывается загнанным, он пытается освободиться от власти инстинктов путем активного действия, беря в помощники свою способность к труду и установлению контактов с другими людьми.
Представители антропологической психотерапии тоже считают, что человеку свойственно ощущать состояние трагического конфликта с окружающим миром, делать ошибки. Осознание своей неполноценности и «постоянное стремление» стать лучше делают его «одновременно творцом смысла и искателем смысла» (Buhler/Wyss 1986).
Представители каждой психотерапевтической школы рассматривают человека под своим углом зрения и стремятся достичь успеха своими методами. Но во всех психотерапевтических теориях констатируется взаимосвязь создания и познания смысла. Уитмонт (см. Whitmont 1993) понимает психотерапевтическое искусство как способность терапевта использовать разные методы: то действовать довольно активно, обсуждая с пациентом серьезные проблемы и соблюдая дистанцию по отношению к нему, то проявлять максимум эмпатии, отождествляя себя с ним. Психотерапевту как «ранящему целителю» нужно мужество, чтобы обсуждать с пациентом серьезные проблемы, а не только проявлять «безграничную» эмпатию. Но психотерапевт все же должен быть способен и к проявлению эмпатии, так как он не только «ранящий», он и «раненый» целитель, так как он сам знает, что такое душевные раны. Необходимо найти разумное взвешенное соотношение между этими двумя подходами.

Смысл и бессмысленность «правила абстиненции»,
сформулированного Фрейдом

Смысл найти трудно, его поиск сродни промыванию золотоносной породы. Мы уже говорили о том, что наилучшие возможности обрести смысл открывают межличностные отношения. Что же является лечащим и создающим смысл фактором психотерапии, в том числе и психоанализа? Ответить на этот вопрос нельзя, не уяснив себе суть отношений между психотерапевтом и пациентом, роль психотерапевта в лечении и характер общения между ним и пациентом. Насколько активно мы как психотерапевты можем вмешиваться в естественный процесс исцеления? Может ли психотерапевт давать пациенту «директивы»? Можно ли манипулировать пациентом, и если да, то в какой степени? Как построить отношения с пациентом, защищая его психику, но не вторгаясь в его «жизненное пространство»? Как оставаться «союзником» пациента, то соблюдая дистанцию, то идя на сближение? Понять суть отношений между психотерапевтом и пациентом невозможно, не найдя ответа на эти вопросы.
Фрейд сформулировал правило, согласно которому «лечение психоанализом должно проводиться в условиях абстиненции». Если понимать абстиненцию достаточно широко, то она есть невмешательства психотерапевта во внутренний мир пациента. Обсуждать проблему абстиненции - это значит не только вести дискуссию о методах лечения или сравнивать разные стили лечения. Эта проблема намного глубже, ибо в основе ее лежит вопрос, что такое этика и человечность в психотерапии.
Насколько разумным кажется нам из методических побуждений отказаться во время психоанализа от человеческой естественности? Считаем ли мы принцип «господства нечеловеческого», обеспечивающий, по мнению некоторых учёных, «гуманность терапевта» (см., напр.,Marten 1983), приемлемым c этической точки зрения? Каковы этические установки и основные ценности, на основе которых должен строиться диалог психотерапевта и пациента? Достаточен ли извечный принцип врачебной этики «primum nihil nocere» («прежде всего не навреди»), или же вместо принципа абстиненции нужен принцип «активной ответственности» (Петцольд)?
Фрейд писал: «Лечение психоанализом должно проводиться по возможности в условиях абстиненции - воздержания психотерапевта от исполнения многих своих желаний и желаний пациента». Такое воздержание имеет моральную основу и выполняет методическую функцию. Его необходимость объясняется не только страхом аналитика подвергнуться искушению и использовать терапию в своих целях, но и тем, что психоаналитики убеждены: осознание пациентом своих неосознанных желаний возможно только через фрустрацию; только страдание, которое пациент испытывает, когда психотерапевт не удовлетворяет его желания, является тем стимулом, который заставляет его лечиться. На практике это будет значить, что психоаналитик должен не удовлетворять неосознанные желания своих пациентов, а лишь толковать их и что он в процессе анализа не должен удовлетворять свои собственные желания (сексуальные потребности, нарциссические и другие эгоистические желания).
Поскольку психоанализ проводится в условиях абстиненциии, возникло расхожее представление о психоаналитике как о человеке «без души». Он неподвластен никаким чувствам, всегда спокоен, никогда не испытывает сочувствия, он - человек без имени, непроницаемый, как зеркало. Он якобы не должен высказывать свое мнение, должен быть молчалив, не должен отвечать на вопросы пациента и вообще не должен как-либо проявлять себя как личность, не должен ни принимать, ни дарить подарков. Он должен только лишь выполнять свой профессиональный долг - заниматься анализом (толкованием) психических явлений. Он никогда не должен болеть, никогда не должен быть слишком радостным или подавленным, должен быть воздержан во всех отношениях» (Parin 1987).
Мы можем рассматривать метод психоанализа также в свете диалектического единства порождения смысла и поиска смысла. Современная техника психоанализа состоит из двух противоположных элементов (Ermann 1993). Первый элемент предполагает осознание существующих границ и, соответственно, создание смысла при помощи структурирования. В его основе лежат возможности интеллекта и аналитический сеттинг. Аналитические способности человека дают ему возможность осознавать существующие границы в процессе взаимодействия с миром находить структурирующие ориентиры. Если психотерапевт использует этот элемент техники, то его толкования должны быть в некоторой степени двусмысленными (то есть они должны допускать несколько интерпретаций), чтобы у пациента была возможность «додумать» что-то, включить свою фантазию или же защитную реакцию.
Этот подход основывается на основных принципах психоанализа, включая принцип свободных ассоциаций, а также на принципе построения отношений с пациентом в виде «союза», структура которого строго определена (реально определены временные рамки и финансовые расходы) и на принципе психотерапевтической абстиненции. Этот принцип предполагает отказ психотерапевта от директивных указаний пациенту, от вступления в эмоциональный контакт с ним, от активного вмешательства в процесс исцеления и от занятия оценочной позиции, а также соблюдение психотерапевтом «нейтралитета». Итак, анализ психических процессов и образов, строгий аналитический сеттинг, принцип «союза» психотерапевта и пациента, необходимость придерживаться заповеди «говори, а не действуй» предполагают проведение границ и, соответственно, создание смысла.
Второму элементу аналитической техники сегодня придается не меньшее значение. Для этого элемента характерна техника, основанная на эмпатии и заключающаяся в том, что психотерапевт «оказывает пациенту психическую и эмоциональную поддержку («holding») (так называемая техника «холдинга»). При этом в центре внимания терапевта находятся эмоциональное состояние пациента, перенос и контрперенос, а также «неосознанные фантазии», имеющие отношение к терапевтическому процессу. Использование метода «холдинга» привело к тому, что сегодня психоаналитики уже не так строго придерживаются правила абстиненции. Сегодня они чаще «отвечают на вопросы пациента» (Хайгл-Эверс, Хайгл), давая эти ответы «выборочно и с долей экспрессии», то есть проявляют гибкость, ненавязчиво высказывают свое мнение, показывают свои чувства и дают свои оценки, если это представляется оправданным. Кремериус говорит о модифицированном принципе абстиненции и о более тонком применении правила абстиненции в каждом конкретном случае. «Холдинг» часто противопоставляется классической аналитической технике как «материнская техника» «отцовской технике».
«Материнская техника» психоанализа основывается на открытости психотерапевта по отношению к пациенту, характеризуется отсутствием стремления терапевта провести границы, наоборот, для неё характерно стремление перейти существующие границы. Пациенты рассказывают психотерапевту о возникающих у них ассоциациях, а целитель слушает пациента со «вниманием, которое ничем не сковано». Психотерапевт должен быть готов проявить эмпатию, он должен относиться с эмоциональной теплотой к пациенту, отбросить устаревшие стереотипы и отдаться внутренним и внешним ощущениям, отказавшись  от «внутренней цензуры». Этот процесс способствует, по нашему мнению, нахождению смысла.
Неудивительно, что уже с самого появления классического психоанализа с его акцентом на толковании и аналитической технике стали задаваться вопросы о смысле такой терапии, и уже тогда она была дополнена эмоциональным элементом, стала в большей мере ориентироваться на личностные отношения, благодаря которым и порождается смысл.
Призыв «соблюдать нейтралитет» и строго придерживаться принципа психоаналитической абстиненции в его ортодоксальном понимании позднее подвергался резкой критике в психоаналитической литературе: высмеивались «аналитики с непроницаемым взором и каменным лицом», страдающие от «атеросклероза чувств» (Гринсон (Greenson)) и «бесчувственные истуканы, играющие в молчанку» (Стоун (Stone)) и «отставшие от жизни ортодоксы» (Мозер (Moser)). Принцип психоаналитической абстиненции трактовался многими аналитиками настолько расширенно, что они не решались высказываться по проблемам, волновавшим общество; и хотя они считали, что в состоянии избавить пациентов от многих проблем, они ничего не говорили о смысле и бессмысленности тех или иных действий политиков. Впрочем, некоторые психоаналитики, занимавшие вполне определенную позицию по общественно-политическим вопросам, жестко критиковали принцип абстиненции, а, например, Парин вообще призывал к отказу от этого принципа. Он считал, что соблюдение принципа абстиненции сказалось на развитии психоанализа «неблагоприятно, деструктивно или даже пагубно» (Parin 1987), так как аналитик, который соблюдает абсолютную нейтральность, поддается искушению властью, поэтому принцип психоаналитической абстиненции легитимирует стремление наслаждаться всесилием.
Мы считаем, что психоаналитическая абстиненция - неотъемлемый элемент психоаналитического искусства, но необходимо умение постоянно сочетать попытки сближения, направленные на то, чтобы проникнуться заботами пациента, и стремление соблюдать дистанцию, не переходить определенную границу. Психотерапевт должен осознавать свою ответственность перед пациентом и усвоить законы профессиональной этики. Нужно уметь найти такую степень близости, когда пациент сможет довериться терапевту, и такую дистанцию, чтобы пациент чувствовал себя защищенным. Пациенты должны открыться психотерапевту, будучи уверены, что он не будет за их счёт удовлетворять свои сексуальные потребности, что они не будут отданы на откуп терапевту, стремящемуся удовлетворить свои эгоистические потребности (Wirtz 1994).
Взвешенное поведение врача дает пример и пациентам, стимулирует их активность и заставляет их выработать линию поведения, позволяющую им балансировать между приспособлением к внешним условиям и реализацией свободной воли, дающую им возможность признавать свои слабости и брать на себя ответственность (Whitmont 1993, Lesmeister 1993). Такое отношение психотерапевта к пациенту позволяет целителю идти на сближение, сохраняя при этом дистанцию, благодаря чему пациенты вполне могут пересмотреть свои догматические представления, связанные с тем, что слишком большое значение ими придавалось либо установлению границ, либо их снятию, что, вполне возможно, и стало причиной невроза. В результате применения взвешенного подхода пациенты смогут освободиться от своих стереотипов и снова ощутить единство и противоречие двух основных человеческих стремлений: стремления с одной стороны, отгородиться от других, а с другой стороны - устранить границы, открыть себя миру, испытать любовь к людям, просто жить в согласии с естественным ходом событий.
Применение обоих элементов психоаналитической техники с целью стимулирования нахождения смысла и порождения смысла пациентом невозможно без обращения к духовному созерцанию, которое также предполагает достижение баланса между строгим аскетизмом, требованиями «ритуала», с одной стороны, и «полной» открытостью, «чистым», безграничным вниманием, не связанным никакой целью, с другой. В данном случае мы, не отдаляясь от непосредственной реальности, имеем дело с дилеммой «достижения близости и соблюдения дистанции», с «парадоксом дзэн-буддизма» или принципом испанского мистика Иоанна от креста «sin arrimo y con arrimo» («стать ближе, не приближаясь»). Цель как духовного созерцания, так и психотерапевтического лечения одна - разрешить человеческие противоречия между желанием действовать и нежеланием действовать, действием и открытостью по отношению к миру, самоутверждением и готовностью принять жизненные реальности как данность, «actio» и «contemplatio», нахождением смысла и порождением смысла. Конечная цель психотерапии и обретения духовного опыта одна и та же  - принятие человеком себя таким, какой он есть, и в этом заключается парадокс «изменения без изменений», на котором основывается любая психотерапия. Обращает на себя внимание, что этот парадокс и есть, по сути, «парадокс апостола Павла», нашедший выражение в его призыве: «Стань тем, кто ты есть». Таким образом, духовность как в терапевтическом, так и в религиозном смысле понимается одинаково: как принятие человеком себя таким, каким он есть, как терпимость по отношению к другим, как «радостное принятие того, что другие люди отличаются от меня» (Руперт Лей). Именно такое отношение к жизни и лежит в основе любви, и именно обретение такого отношения к жизни – высший смысл всех религиозных и других спиритуальных учений.


Эти строки были написаны Гёте в 1827 году. В оригинале четверостишие, к которому они относятся, звучит следующим образом: “Die Welt, die ist so gro? und breit,/ Der Himmel auch so hehr und weit./ Dich im Unendlichen zu finden,/ Mu?t unterscheiden und dann verbinden”. – Прим. перев.  

Эти строки (“War’ nicht das Auge sonnenhaft,/ Die Sonne konnt’ es nir erblicken”) взяты из третьей книги «Кротких ксений» Гёте (1824). – Прим. перев.

Перевод Н. Гучинской; цит. по: Ангелус Силезиус. Херувимский странник. СПб: Наука, 1999, стр. 57. – Прим. перев. 

Продолжение>>

 

 

 

г. Москва, улица Косыгина, 13, подъезд 5 (м. Воробьевы горы, м. Ленинский проспект) Схема проезда.

Телефоны: (495) 741-17-49, (925) 859-11-45

E-mail: yaroslav@psychoanalyse.ru

Яндекс цитирования Размещено в dmoz (ODP)

Сотрудничество и реклама на сайте.

Москва 2004-2015 : YaYu   @