На главную страницу  
Фотогалерея психоанализа.
Вход на Форум по психоанализу

Полное собрание сочинений работ Фрейда

Психологические тесты онлайн

Карта сайта Психоанализ.рф

Основные понятия психоанализа

Лучшие книги по психоанализу. Биографии известных психоаналитиков.

Информационные партнеры сайта

Кушетка Фрейда

Вопрос психологу, отзывы о психотерапии

Виды неврозов и психических нарушений

Поиск по сайту

Часто задаваемые
вопросы

 

Статьи по психологии и медицине

 

<<Начало

Урсула Вирц, Юрг Цебели. Жажда обретения смысла. Человек на границе своих возможностей. Пределы возможностей психотерапии.

I.   Человек на границе своих возможностей. Что такое смысл?

2. Много ли смысла человеку нужно?   Нахождение смысла в жизни и постижение смысла жизни.

 

Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?
Евангелие от Марка 8,36

Мы должны найти два разных смысла: во-первых, смысл нашего собственного существования, во-вторых, смысл мира, в котором мы живем, что в конце концов, и является смыслом жизни.
Джон Фирман

К целому вечно стремись; но если ты сам не сумеешь
Целым стать, то сумей в целом остаться звеном.
Фридрих Шиллер, «Долг каждого»

Мы описали потребность обрести смысл как потребность человека сориентироваться в жизни. На протяжении нашего жизненного пути мы часто оказываемся в критических ситуациях и у границ возможного; на перекрестках мироздания, в лабиринте бытия мы то и дело вынуждены принимать решения о том, в каком направлении идти дальше. Человек выбирает свой путь, руководствуясь своими ценностями, опираясь на свою способность давать явлениям окружающей жизни субъективную оценку, эта способность и определяет непосредственно человеческую сущность. Мы не только «осуждены быть свободными» (Сартр), но также и не можем не «оценивать реальность», не различать добро и зло. При этом зачастую (и все снова и снова) мы делаем не самый лучший или даже неверный выбор; мы допускаем ошибки, порой пребываем в состоянии неуверенности и раздвоенности, заходим в тупик. Когда это происходит и мы теряемся в «лабиринте смысла и ценностей», наша самооценка начинает снижаться. Нас одолевают все новые, часто трудноразрешимые конфликты, в результате чего мы порой начинаем ненавидеть и презирать самих себя: мы бодро начинаем наш путь с лучшими намерениями, но запутываемся в сети ошибок и конфликтов между ценностями – «начинаем за здравие, а кончаем за упокой».
В религиозных учениях это объясняется экзистенциальной виной, виной перед существом высшего порядка, которую человек ощущает в силу своей сущности: хоть его жизненное призвание - обрести смысл, он выбирает как раз бессмыслие. Действительно, нередко мы ограничиваемся частью вместо того, чтобы стремиться к целому, культивируем в себе стремление «иметь» что-то вместо того, чтобы сделать «быть» единственной целью своей жизни.
«Производство все большего количества материальных благ стало высшей целью жизни. В результате этого человек стал вещью, его жизнь подчинена собственности, «иметь» для него важнее, чем «быть». В период зарождения западной культуры целью жизни считалось самосовершенствование человека, а современный человек занимается усовершенствованием вещей» (Fromm 1972).
Человек склонен подчинять частные смыслы общему смыслу. При этом он раздваивается, отделяет себя от своей телесной оболочки, от того, что в теории Фрейда называется «Оно», то есть от сферы бессознательного, от чувств и от других элементов своего Я, заглушает «животные инстинкты» и, в конце концов, начинает влачить жалкое существование, ориентируясь исключительно на прагматическое и рациональное. Может быть, со временем он начнет догадываться, что утратил своё Я, перестал быть целостной личностью, но это произойдёт, когда уже появятся симптомы нервно-психического расстройства. Это, возможно, вынудит его обратиться к услугам психотерапевта, который исследует причину патологии и укажет пациенту на односторонность его жизненного уклада, на то, что он слишком большое значение придает поискам частного смысла и не видит конечного смысла жизни. Курс психотерапии может помочь человеку понять, что человеческий организм и психика лучше всего развиваются в условиях сбалансированности частного смысла и конечного (общего) смысла.
Несколько по-другому рассматривается данная проблема с точки зрения религии. С точки зрения религии, предназначение человека абсолютно ясно: человек «жив не хлебом единым». «Предназначение человека - не искать удовлетворения в обретении частного смысла, стремясь лишь к наслаждению; задача человека найти при помощи частного смысла общий смысл. При этом частный смысл помогает человеку, поскольку он содержит элементы и общего  смысла, и бессмыслия» (Lotz 1977). Человек часто ограничивается поисками частного смысла, беря на себя тем самым, по Лотцу, экзистенциальную вину.
Обретение смысла, по мнению Лотца, становится возможным лишь тогда, когда человек переходит от поисков частного смысла к поискам общего смысла, точнее говоря, когда обретение частного смысла позволяет ему открыть конечный смысл своего существования. При этом частный смысл нам, конечно, ближе и осознается лучше. Но основным вопросом, волнующим и занимающим нас, является вопрос: «Доступен ли нам в конце концов конечный (общий) смысл?».
Вопрос о том, есть ли у человека «потребность наделять предметы и действия смыслом» (Gasiet 1981) (что вполне может приводить к тому, что человеку будет достаточно частного смысла), решается в научной литературе по-разному. Гюнтер Андерс считает, что человек ввиду отсутствия «конечной цели» должен отказаться от попыток найти конечный смысл, так как со «смертью Бога» наступила и «смерть смысла» (Anders 1981). По Андерсу, мы живем в «универсуме средств», где все является лишь средством для достижения цели, каждая цель, в свою очередь, является средством достижения новой цели и так далее до бесконечности. Согласно этой концепции, смысл может быть лишь только средством достижения определенной цели, имеющей иллюзорный характер, смысл - это, так сказать, «кофе для народа», как пишет Андерс, перефразируя известную фразу Маркса. Во всяком случае, необходимо, по мнению Андерса, отказаться от взгляда на смысл как на «что-то идеальное», ибо такой подход устарел, а понимаемый так смысл есть фикция. Впрочем, человек, как Андерс саркастически замечает, еще имеет возможность избавиться путем психотерапии от ощущения бессмысленности жизни, но это ему уже не поможет, так как это все равно что пытаться «побороть чувство голода», будучи вынужденным голодать. Такие нигилистские высказывания вполне в духе Ницше, который с таким же скепсисом говорил о «целостной» (действительной) истине. Он считал слово «истинный» синонимом выражения «способствующий поддержанию жизни» и считал, что человеческое стремление к истине мотивируется лишь потребностью в росте и стремлением к благополучию, и это стремление присутствует в сознании человека независимо от действительной истины и от реальности.
Наконец, у человека еще есть и возможность, как считает экзистенциалист Камю, беря пример с героического Сизифа, обратить зло в добро, мужественно принять судьбу осужденного на постоянные страдания и в этом обрести смысл. Человек также может со всем смирением принять мысль о своей беззащитности и в этом тоже найти смысл, если он готов принять жизнь такой, какая она есть, принять всё, что его окружает, как неизбежную данность.
То, как мы относимся к трагической сути нашего существования, как строятся наши отношения с миром и как мы справляемся с нашими внутренними противоречиями, определяет созданную нами картину мира, определяет наши представления о человеке и, таким образом, также наше отношение к поиску частного и общего смысла. При всем многообразии взглядов на то, как человек «задуман», с трудом верится в то, что есть единая «объективная» истина, что существует единственная «гарантирующая исцеление» терапевтическая методика и что есть единственно правильное понимание того, что такое здоровье. Вполне резонно было бы задаться вопросом, не является ли стремление познать конечный смысл жизни результатом мечтаний о чем-то нереальном, не вызвано ли оно желанием получить смысл «на блюдечке с голубой каемочкой» от гуру или целителя. Впрочем, становится понятным, почему человек страстно ищет смысл и надеется на лучшее, если мы вспомним слова Ницше: «Тот, кто понимает для чего, может вынести и любое как».
Конечно, после трагедий Освенцима, Хиросимы и Боснии трудно верить в «объективный» окончательный смысл, тем более что его нельзя ни сформулировать, ни понять разумом - ведь как раз в том и заключается феномен смысла, что никогда невозможно дать исчерпывающего ответа на вопрос о его сущности. Смысл всегда тесно связан с субъективным опытом. Еще со времен Сократа различают два понятия: «истина» (нечто объективное) и «знание об истине» (нечто субъективное). Смысл как раз субъективен. «Нет объективно верного ответа на вопрос о смысле, так как ответ на этот вопрос ищут как с помощью мышления, так и с помощью инструмента субъективной оценки. Любая формулировка - это миф, созданный человеком для того, чтобы искать ответ на вопросы, на которые невозможно ответить» (Jaffe 1983).
Тем не менее многие учёные - теологи, философы, социологи - старались найти ответ на вопрос о том, что такое смысл. Многие люди ждут от психотерапевта, что он даст ответ, основанный на жизненных наблюдениях, более правильный, чем тот, который удалось дать учёным. Может ли психотерапевт оправдать эти ожидания, может ли он утолить эту жажду обретения смысла или же он окажется бессильным это сделать, а пациент получит лишь ответ на вопрос о частном смысле, и этот ответ не поможет ему найти окончательный смысл жизни?
«Смысл, который можно придумать, не является истинным смыслом»,- говорил Лао-цзы. Понятие конечного смысла жизни, кажется, никогда не поддавалось подведению ни под какой шаблон и, соответственно, никакому концептуальному описанию в психотерапевтической науке. Решающим для понимания этого смысла является лишь субъективный опыт. То же самое относится и к религиозному опыту. Он не требует доказательств. «Неважно, что думает мир о религиозном опыте. Тот, у кого он есть, обладает сокровищем, которое стало для него источником жизни, смысла и красоты и которое придало миру и человечеству новый блеск» (Jung 1971). Следовательно, нельзя требовать от того, кто постиг смысл через обретение религиозного опыта, каких-либо доказательств того, что ему действительно ведом смысл. (Это же касается и того, кто утверждает, что познал смысл в любви.) «Тому, кто постиг архетип смысла, создал миф о смысле или принял его, не нужно заниматься толкованием. Он знает: это есть. Тогда смыслом ветра является ветер, смыслом любви любовь, а смыслом жизни жизнь» (Jaffe 1983).
Сколько смысла нужно человеку? Очевидно, что ответить на этот вопрос нельзя обобщенно. Каждый человек может ответить на него лишь сам. Есть столько же ответов, сколько и людей, а у каждого человека своя судьба, свои личные потребности, свой субъективный жизненный опыт. Так, например, одни удовлетворятся, найдя частный смысл и, может быть, будут довольны всю жизнь, не ища ответа на вопрос о первопричине бытия и конечном смысле. Другие, может быть, рано или поздно спонтанно или в результате болезни, тяжелой потери и т.д. почувствуют потребность выйти за границы своего материального бытия, открыть новые горизонты, начнут искать ответы на вопросы «Откуда мы?», «Для чего мы живем?» и «Куда мы идем?».

Что должен искать человек:
частный смысл или окончательный смысл жизни?

И для выбора метода психотерапии для лечения конкретного пациента вопрос о том, что ищет пациент – частный смысл или окончательный смысл жизни - может оказаться решающим. Для того молодого человека, который ищет стабильности для своего Я, или для пациента, у кого наблюдается ограниченная симптоматика, например, фобия, смысл лечения будет заключаться в применении защитного структурирующего метода, который поможет человеку лучше разобраться в своем состоянии и устранить невротические симптомы. В таких случаях предпочтительны, наверное, бихевиоральная терапия или нейролингвистическое программирование, так как эти методы быстро дают эффект. Не случайно эти методы рассматриваются Пересом как «технологии» достижения ограниченной цели лечения, которая определяется в каждом конкретном случае индивидуально психотерапевтом и пациентом «как партнерами» (Perez 1979). При этом в качестве цели не выступает ни обретение «целостности», ни подведение глубинной философской основы под какую-либо жизненную концепцию, так как, согласно Бэндлеру (Bandler), одному из основоположников нейролингвистического программирования, «от философии человек тупеет». Эти методы подходят для пациентов, ищущих такой метод лечения, который помог бы им реализовать наиболее важный для них частный смысл практического овладения жизнью, а не пройти процесс индивидуации (в смысле юнгианского анализа) или самореализоваться (в смысле гуманистической психологии). Поэтому им подошел бы девиз Бэндлера «I wanna’ have the stuff done» («Хочу, чтобы «дело» было сделано»).
Но многие люди, видимо, однажды перестают довольствоваться минимальным смыслом. Это о них сказал когда-то Фромм: «Мы все очень страдаем от чувства отчуждения по отношению к самому себе, к окружающим и к природе, от сознания, что жизнь уходит, как песок сквозь пальцы, что мы умрем, не зная жизни, что мы живем в изобилии, но тем не менее не испытываем радости» (Fromm 1972).
Для того, кто осознал значение этих слов, лечение, ориентированное преимущественно на «осязаемый» результат и имеющее чисто функциональный характер, оказывается односторонним, какой-нибудь частный смысл для такого пациента часто оказывается вовсе недостаточным, однако при этом человек не обязательно испытывает желание познать цельный окончательный смысл жизни, овладеть собственно «искусством жизни».
Частные смыслы и общий смысл, взятые в отдельности, бессмысленны. И то, и другое находится в неразрывной связи. Функциональный, служащий только достижению конкретной цели смысл нужно рассматривать в контексте общего смысла, выступающего в форме конечной цели, иначе функциональный смысл «теряется». Следовательно, вопрос о смысле жизни неизбежно заставляет задуматься над вопросом о смысле смерти. «Если бы смерть была всепоглощающим концом, то сегодняшние частные смыслы не несли бы в себе конечного общего смысла» (Lotz 1977). Богослов Иоганнес Лотц рассматривает смерть как «конец, который и есть начало». Лотц ссылается на Хайдеггера, который призывал нас непрестанно и внимательно вслушиваться в «тихий голос бытия в суете повседневной жизни», указывал на присутствие сверхъестественного в нашем земном бытии. Для того чтобы смочь услышать этот голос, психотерапевту понадобится специальное умение, умение слушать «третьим ухом», слушать сердцем, чтобы понять, какой смысл скрывается в бессмыслии.
Так же как для нахождения функционального смысла (смысла-цели) необходимо наличие конечного смысла, без которого частный смысл невозможен, так и абсолютный смысл стал бы лишь абстрактной пустой формулой, если его рассматривать в отрыве от конкретной деятельности, от наделения предметов и действий смыслом и от практического опыта. Смысл не является чем-то вымышленным, оторванным от реальности. Человек учится всю жизнь самопознанию, используя для этого свое индивидуальное понимание смысла. Смысл связан с восприятием действительности человеком. Познание смысла зачастую является вопросом жизни и смерти, и тогда человек страстно, не оставляя надежды, ищет смысл. Франкл, будучи в Освенциме, спрашивал тех, кто томился в лагерных бараках вместе с ним и допускал мысль о самоубийстве, есть ли у них дело, которое могло бы наполнить их жизнь смыслом, или человек, ждущий от них чего-то. Франкл хотел помочь этим людям найти что-то, ради чего стоило бы бороться за жизнь. Смысл может возникнуть и из преодоления бессмыслия.
Как в смысле, так и в бессмыслии заключен некоторый парадокс: тот, кто ориентируется на последнюю истину, рискует потерять ориентацию в сегодняшнем дне. Тот, кто отказывается признать, что существуют границы возможного и границы мира, кто не хочет отступить от своего принципа «все или ничего», кто постоянно ищет чего-то экстраординарного и не хочет довольствоваться «обычным смыслом», мириться с тем, что он - такой же человек, как и все, рано или поздно зайдёт в тупик -  его охватит чувство бессмыслия всего происходящего. Жизнь человека плодотворна только на границе между смыслом и бессмыслием.
За смыслом не надо ходить далеко, как пишет Фонтане в романе «Эффи Брист»: «Счастье… заключается… в мерном ходе повседневной жизни, то есть в том, чтобы не жали новые ботинки и чтобы удалось выспаться. И если семьсот двадцать минут двенадцатичасового дня прошли без особых неприятностей, то можно говорить об удачном, счастливом дне». Если человек осознает это и, кроме того, будет «находиться там, где его место» (Фонтане), то он будет счастлив.
Если рассматривать смысл во всей его полноте, то его нельзя охарактеризовать ни как частный, ни как общий смысл, так как оба эти аспекта неразрывно связаны друг с другом. Смысл возникает из внутреннего противоречия между частным и общим смыслом, которое надо принять как должное, не возводя в абсолют ни то, ни другое и не занимая позицию «все или ничего».
В экстремальных ситуациях бессмыслие достигает порой своего апогея, а человек оказывается ввергнутым в бездну отчаяния, оказывается на границе между смыслом и бессмыслием. В такой ситуации в сознании человека может произойти качественный скачок, и даже смерть предстанет не как последняя граница, а как начало чего-то нового. Может прийти понимание того, что в смысле всегда заключен парадокс: смысл является для человека великим благом, ибо стремление постичь его является мощным стимулом к совершенствованию для несовершенного существа – человека (Адлер), но смысл может быть и в бессмыслии, он и дорога и цель одновременно. В наше время, характеризующееся эксцессом частного смысла и гипертрофией человеческого самосознания, можно найти исцеление и спасение, только соединив и примирив себя с другими людьми и миром в целом, в чём заключается один из важнейших элементов конечного (общего) смысла.
Итак, смысл является «двусмысленным». Он соединяет в себе оба аспекта: частный и общий смысл - смысл, созданный человеком, и смысл, существующий независимо от человека, априори (Яффе). Психотерапевт должен, по нашему мнению, уметь различать между двумя названными аспектами смысла, он должен помочь человеку, ищущему смысл, определить, какая «мера» смысла, какой аспект смысла подходят для него, для его сознания на данном этапе развития. При этом нельзя предъявлять к человеку завышенных или заниженных требований. Но и при таком подходе загадка разрешается не полностью, и смысл по-прежнему остается великой мистерией: ведь смысл, даже в виде конкретного частного смысла, не всегда можно четко описать конкретному пациенту, никогда невозможно «измерить» смысл, и уж тем более нельзя «прописать» пациенту смысл как лекарство. В нашей практике мы поэтому, став свидетелями мучительных раздумий наших пациентов на тему смысла, благодарны им за любой знак, за сказки, мифы, символы - мы тогда можем помочь пациентам выразить свои мысли о смысле, ибо порой их нельзя выразить словами. Часто на приеме у психотерапевта, когда обсуждается проблема смысла, врачу и пациенту помогают Его Величество Случай и Провидение; тогда возникает феномен «синхронности»: у пациента и психотерапевта одновременно появляются одни и те же идеи, к ним приходят похожие образы, они вспоминают определенные события, которые потом в целом и образуют «смысловой образ». Может быть, такие наблюдения и побудили нас обратиться к тому, как проблема смысла освещается в художественной литературе. Мы хотели выбрать такое произведение, где бы писатель мастерски противопоставил общий и частный смысл, поднял бы проблему «быть или иметь». Такое произведение можно найти в «Четвёртой русской книге для чтения» писателя Льва Толстого. «Много ли человеку земли нужно» называется один из его рассказов, по аналогии с этим названием мы и озаглавили вторую главу первой части. Мы бы хотели проанализировать эту историю, по своей простоте и глубине напоминающую библейскую притчу.

«Много ли человеку земли нужно?»
Как решается в рассказе Льва Толстого
проблема обретения человеком смысла?

Толстой рассказывает историю о крестьянине Пахоме, который живет скромно, но счастливо. Однажды к его жене приехала старшая сестра и начала расхваливать свою красивую жизнь в городе. Тут завидно стало Пахому: и не потому, что живет он не в городе, а потому, что слишком мало у него земли: «Одно горе - земли мало! А будь земли вволю, так я никого, и самого черта, не боюсь!» А черт за печкой сидел и все слышал. Он сразу понял, что ему предоставляется хороший шанс, и сделал так, чтобы у крестьянина появилась возможность приобрести много пахотной земли. За очень выгодную цену (тысячу рублей) башкиры обещают отдать ему столько земли, сколько он сумеет обойти за день, от восхода до захода солнца, но с условием, что он должен сделать круг и вернуться к тому месту, с которого он начнет мерить землю. Если он не успеет - то потеряет все.
В первой половине дня он, полный решимости, намерен обойти как можно больше земли, чтобы получить ее во владение. Его оптимизм помогает ему мобилизовать все свои силы; он бодро начинает свой путь, пот струится по его лицу, но он все идет, а солнце неуклонно вместе с ним движется по небосклону.
(Если представить нашу жизнь как один большой день, то в «первой половине дня» мы полны желания творить и действовать. Мы живем ценностями Фрейда - работать и получать удовольствие. Солнце вместе с нами поднимается к своему зениту, мы живем в соответствии с ритмом природы, нам легко подстраиваться под этот ритм. Наша современная цивилизация поставила во главу угла экономическое развитие, в основе которого лежит постоянный технический прогресс. Нам внушается, что мы можем выжить, только если примем сегодняшнюю идеологию, ставящую во главу угла достижение результата и зависимость потребления от него. Но Толстой показал в своем рассказе, что катастрофические последствия погони за результатом оказываются неотвратимыми.)
После полудня солнце уже начинает постепенно клониться к закату. Вечер все ближе. Тут главный герой рассказа понимает, что его слепое усердие может обернуться и против него. Нужно правильно рассчитать свои силы и ограничить свои желания. Он, с одной стороны, хочет получить побольше земли, а с другой стороны - боится все потерять. «Ах, думает, не ошибся ли, не много ли забрал?.. Ах, думает, позарился я, все дело погубил, не добегу до заката... И еще хуже ему от страха дух захватывает... Помереть боится, а остановиться не может... Столько, думает, пробежал, а теперь остановиться - дураком назовут».
В такой ситуации человек сталкивается с жизненно важной для него проблемой - конфликтом между желанием иметь в жизни материальные блага и удовлетворять свои духовные запросы, дилеммой «иметь или быть», выиграть или отказаться от борьбы, это конфликт между внутренней свободой и стремлением приспособиться к внешним обстоятельствам.
Пахом понимает, что стал жертвой своей жадности, но до последнего надеется все же исполнить условия уговора и успеть вернуться к тому месту, откуда ушел – это становится для него в прямом смысле слова вопросом жизни и смерти. «Земли, думает, много, да приведет ли Бог на ней жить... Взглянул Пахом на солнце, а оно до земли дошло, уж краюшком заходить стало и дугой к краю вырезалось».
Герой рассказа в конце концов, вконец обессилевший, всё же возвращается к тому месту, откуда он ушел, но, достигнув его, падает ниц.
«Пахом... ахнул, подкосились ноги, и упал он наперед... Подбежал работник Пахомов, хотел поднять его, а у него изо рта кровь течет, и он мертвый лежит... Поднял работник скребку, выкопал Пахому могилу, ровно насколько он от ног до головы захватил - три аршина, и закопал его».
Крестьянин Пахом завершил свой жизненный круг, и оказалось, что земли-то ему нужно ровно столько, чтобы его похоронить.
Однако думается, мы бы неверно поняли Толстого, если бы увидели мораль данного рассказа лишь в том, что его герой совсем не понял, что такое смысл. Мы можем полагать, что герой его рассказа по крайней мере утром, будучи уверен в своих возможностях, открыл все же для себя частный смысл, и как знать, может, в состоянии отчаяния, на пределе своих сил он в конце концов открыл для себя и окончательный смысл жизни.
Постижение смысла может стать актуальной проблемой, когда мы измерили всю глубину и ширину нашего жизненного пространства, когда мы в процессе борьбы обрели свое Я, но тем не менее верим в то, что это еще не предел. Жизнь от нас требует не «зарывать талант в землю», испытать все свои способности. Но, используя шансы, которые она нам предоставляет, мы можем и осознать, что конкретная деятельность вовсе не обязательно является высшим смыслом жизни, высшим предназначением человека, а миф о «homo faber» (о человеке - создателе орудий труда) всё время мешал нам обрести окончательный смысл жизни.
Для Пахома, во всяком случае, круг замкнулся – его жизненная драма закончилась. «Вся пышность лета на весах», - вспоминаем мы другую литературную интерпретацию данной темы - стихотворение Рильке «Осенний день». За летом следует осень - то время, когда становится ясно: «Бездомным - дом уже не заводить». Потом приходит время раздумий о самом себе, время, когда человек «слать будет долго письма без ответа», осмысливать прошлое и одновременно предчувствовать конец. Даже если он не принимает циклический ход жизненных и природных процессов как должное, жизнь все равно возьмет свое. Тогда под воздействием тяжёлой болезни, ощущения «жизненной пустоты», а может быть, в период «кризиса среднего возраста» он все же окажется перед необходимостью искать смысл.
И можно считать себя счастливым, если удается «выткать узор своей жизни», то есть завершить свой жизненный путь без паники и озлобленности, смирившись изначально с тем, что человек смертен, и осознать целостность бытия. Однако смириться с мыслью о смерти - значит также и то, что человек не должен тешить себя надеждами на потустороннее отпущение грехов и спасение или на «воскресение из мертвых» и «реинкарнацию», но должен прежде всего настроиться на то, что его существование конечно, что ему «придется уйти» и что его «жизнь имеет цель», которая одновременно и является границей его существования (вспомним «Немецкий реквием» Иоганнеса Брамса).
Мужественно заглянуть в глаза реальности и примириться с ней означает, что надо жить, уже осознавая конечность своего существования, пережить «смерть до смерти», суметь «добровольно отказаться» от своего Эго, «легко проститься с тем, с чем душа себя связать успела прочно». (Научиться этому можно, например, упражняясь в медитации.) Благодаря такой жизненной установке человек сможет, как писал Лютер, даже накануне Апокалипсиса не потерять мужества и «посадить яблоневое дерево», и, воистину, в этом есть что-то мистическое, ибо человек заботится не о спасении души в будущем, а о своем сиюминутном существовании, которое является для него наивысшей ценностью.


Перевод Е. Эткинда; цит. по: Шиллер Ф. Собр. соч. в 7 тт. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1955 - 1957, т. 1, стр. 231. - Прим. перев.

  Перевод Г. Егерман; цит по:  Фонтане Т. Эффи Брист. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1960, стр. 281. – Прим. перев. 

Цит. по: Толстой Л. Н. Собр. соч. в 12 тт. М.: Правда, 1987, т. 9, стр. 348. – Прим. перев.

Там же, стр. 358. – Прим. перев.

Там же, стр. 358. – Прим. перев.

Там же, стр. 359. – Прим. перев.

Здесь и далее цитаты из стихотворения Р. М. Рильке «Осенний день» приведены в переводе В. Куприянова; цит. по: Рильке Р.М. Стихотворения. М.: Радуга, 1999, стр. 81. - Прим. перев.

Продолжение>>

 

 

 

г. Москва, улица Косыгина, 13, подъезд 5 (м. Воробьевы горы, м. Ленинский проспект) Схема проезда.

Телефоны: (495) 741-17-49, (925) 859-11-45

E-mail: yaroslav@psychoanalyse.ru

Яндекс цитирования Размещено в dmoz (ODP)

Сотрудничество и реклама на сайте.

Москва 2004-2015 : YaYu   @