На главную страницу  
Фотогалерея психоанализа.
Вход на Форум по психоанализу

Полное собрание сочинений работ Фрейда

Психологические тесты онлайн

Карта сайта Психоанализ.рф

Основные понятия психоанализа

Лучшие книги по психоанализу. Биографии известных психоаналитиков.

Информационные партнеры сайта

Кушетка Фрейда

Вопрос психологу, отзывы о психотерапии

Виды неврозов и психических нарушений

Поиск по сайту

Часто задаваемые
вопросы

 

Статьи по психологии и медицине

Начало>>

Пенти Икконен. Происхождение стыда и его проявления. Перевод Борисова Д.Г.

 

Психология стыда

 

Намеки и знаки

 

В процессе изучения развития в младенческом возрасте, было отмечено, что в незнакомой ситуации ребенок наблюдает за матерью и действует в соответствии с полученными от нее невербальными подсказками (Stern 1985). Давайте рассмотрим данное Winnicott (1982, pp. 52–54) описание младенца, который сидит у матери на коленях и обращает внимание на блестящую лопатку на другом конце стола. Виникотт описывает, как ребенок тянет ручки к лопатке, при этом его тело неспособно самостоятельно перемещаться, глаза широко открыты и обращены поочередно то к матери то к нему, он смотрит и ждет, или в отдельных случаях отвлекается от лопатки и прижимает личико к материнской груди.

Мы верим, что без искажения психической реальности ребенка, мы можем охарактеризовать прекращение действия как ответную реакцию Танатоса на либидинальное влечение к лопатке. Ребенок хочет актуализировать что-то связанное с лопаткой, но в то же время боится, что это причинит беспокойство матери или Виникотту. В отдельных случаях, ребенок «поощряется» (по нашему мнению), следует за своим желанием, придает ему форму и осознает его. Но иногда, ответная реакция Танатоса акцентируется и организуется таким образом, что направляется на ребенка, тогда он прячется, устраняется из ситуации, состоящей из него самого, лопатки, матери и Виникотта, наблюдающих за ним. Мы можем представить, что ребенок чувствует, будто его стремление к лопатке беспокоит, угрожает тому, чего он хочет добиться в отношениях с матерью и Виникоттом. Он хочет устранить беспокоящий аспект, и когда идентифицирует себя и свое желание, то пытается спрятаться. Можно дальше предположить, что ребенок чувствует себя зависимым от отношения матери и Виникотта и реагирует также, как, по его мнению, они должны реагировать на его намерения.

Когда более старший ребенок ведет себя подобным образом, отворачивается и закрывает лицо руками или прижимается лицом к матери, мы говорим, что он застенчивый или пристыженный (стесняется). Мы одновременно видим и приходим к заключению, что он переживает такие эмоции. В тоже время, в дополнение к стыду, он может испытывать гнев, ненависть или даже ярость к тем, кто явился причиной этой ситуации. Мы предположительно можем описать переживания более старшего ребенка, также как и младенца, но более органично и точно, если его самовыражение более точно. Он может сказать нам, что он ожидает и чего боится в своем окружении, и чего именно он боится, того, что потерпит неудачу или что он уже потерпел неудачу, или что он неадекватен.

Winnicott (1982) описывает, как мы младенческим способом, на протяжении всей жизни, слушаем голос другого, наблюдаем за его взглядами и намеками. В книге Достоевского «Бедные люди», Макар Девушкин пишет письмо своей подруге, слова в нем робки и полны стыда, наполнены скрытым смыслом и подавленными проблемами (Bachtin, 1984).
Нам пришлось воспользоваться текстами Бахтина, Достоевского и Виникотта аналогично Микаэлю Лайману (Mikael Leiman), хотя он говорил о том же в другом контексте (Leiman, 1991, unpublished).

Взгляд украдкой на чуждые социуму слова не только характеризуют стиль и тон Макара Девушкина, но также и его образ мыслей, переживаний, видения и понимания себя в окружающем мире (Bachtin, 1984). Более того, психическая активность Девушкина может быть концептуализирована и описана тем же способом, что и младенческие и детские реакции, упоминавшиеся выше.

«Отнеслись намедни в частном разговоре Евстафий Иванович, что наиважнейшая добродетель гражданская — деньгу уметь зашибить. Говорили они шуточкой (я знаю, что шуточкой), нравоучение же то, что не нужно быть никому в тягость собою; а я никому не в тягость! У меня кусок хлеба есть свой; правда, простой кусок хлеба, подчас даже черствый; но он есть, трудами добытый, законно и безукоризненно употребляемый. Ну что ж делать! Я ведь и сам знаю, что я немного делаю тем, что переписываю; да все-таки я этим горжусь: я работаю, я пот проливаю. Ну что ж тут в самом деле такого, что переписываю! Что, грех переписывать, что ли? «Он, дескать, переписывает!» «Эта, дескать, крыса чиновник переписывает!» Да что же тут бесчестного такого? Письмо такое четкое, хорошее, приятно смотреть, и его превосходительство довольны; я для них самые важные бумаги переписываю. Ну, слогу нет, ведь я это сам знаю, что нет его, проклятого; вот потому-то я и службой не взял, и даже вот к вам теперь, родная моя, пишу спроста, без затей и так, как мне мысль на сердце ложится... Я это всё знаю; да, однако же, если бы все сочинять стали, так кто же бы стал переписывать? Я вот какой вопрос делаю и вас прошу отвечать на него, маточка. Ну, так я и сознаю теперь, что я нужен, что я необходим и что нечего вздором человека с толку сбивать. Ну, пожалуй, пусть крыса, коли сходство нашли! Да крыса-то эта нужна, да крыса-то пользу приносит, да за крысу-то эту держатся, да крысе-то этой награждение выходит, — вот она крыса какая! Впрочем, довольно об этой материи, родная моя; я ведь и не о том хотел говорить, да так, погорячился немного. Все-таки приятно от времени до времени себе справедливость воздать» (Достоевский, Бедные люди.)

Макар Девушкин чувствует, что он зависим от мнения других («Отнеслись намедни в частном разговоре Евстафий Иванович …»), он сомневается («я знаю, что шуточкой…»), он пытается скрыть унизительную или постыдную часть своей работы («Он, дескать, переписывает…»), путем различных защит и иносказаний («У меня кусок хлеба есть свой… он есть, трудами добытый, законно и безукоризненно употребляемый… Что, грех переписывать, что ли?), злится на воображаемую критику («Ну, так я и сознаю теперь, что я нужен, что я необходим и что нечего вздором человека с толку сбивать. Ну, пожалуй, пусть крыса, коли сходство нашли!») и затем он стыдится своей вспышки гнева и стыда («Впрочем, довольно об этой материи…»), и пытается спрятаться в собственных защитах и примирении («…погорячился немного. Все-таки приятно от времени до времени себе справедливость воздать»). Внутреннее функционирование здесь намного сложнее, чем у младенца или у более старшего ребенка, но базовый материал тот же.

Из поведения младенца приводящего к скрыванию, подтверждаемого экстраполяцией внутреннего мира более старших детей и взрослых, мы можем сделать вывод, что реакция младенца является чем-то вроде базового, примитивного стыда, или, по крайней мере, эмоциональной матрицей, из которой стыд постепенно развивается в отчетливую и самостоятельную реакцию.

 

К метаморфозам стыда

 

Описанная выше концептуализация внутренних переживаний младенца дает повод для дальнейших размышлений. После первой ответной реакции Танатоса, когда прерывается процесс облачения в форму либидинального желания, касающегося лопатки, у младенца имеется возможность поступить несколькими различными способами. Он может последовать за своим стремлением к лопатке, придать желанию форму, проявить его через определеннее поведение, направить его на что-либо еще, направить гнев на тех, кто, по его мнению, стоит на пути у желания, стать безучастным, или спрятаться на груди у матери, как и было в описанном случае. Вопрос в том, насколько он органично воспринимает ситуацию, (что он хочет, чего боится), какой вес с точки зрения психической экономии имеют различные вопросы (что имеет большую значимость, стремление к лопатке или взаимоотношения с матерью и Виникоттом и их предполагаемая реакция), что тревожит, что и каким способом надо устранить?

Если первичная ответная реакция Танатоса преобразуется в стыд, это означает, среди прочего, что у младенца есть некая идея о конфликте или возможности конфликта между его желанием и отношением других к этому желанию. Отношение других важно для него и он хочет поддерживать с ними «хорошие взаимоотношения». Для него, его собственное желание и его Я (self) одно и тоже, и он пытается устранить или спрятать свое никчемное Я,  чтобы удержать значимых других.

Таким образом, скрывание Я, связанное со стыдом парадоксальным образом выражает надежду: отказываясь от себя или от части себя, как я есть, я смогу удержать значимых других и сохранить их принятие. Если реакция Танатоса направлена в основном на желание взаимности и Я, стыд превращается в депрессию, «Я ни на что не гожусь», «Я никчемный, и никто обо мне не позаботится». И если, напротив, желание взаимности остается, а реакция Танатоса в основном направлена на Я, которое недостаточно хорошо для взаимности и для других, которые его не принимают, это приводит к гневу от стыда, описанному Льюисом. Такой гнев от стыда переходит в депрессию в той мере (доле), в которой нагружена реакция Танатоса направленная на Я. Различия в динамике таких депрессивных состояний, обычно наблюдается и в поведении. Первая – спокойная, и приводит к уединенности, в то время как вторая - более возбуждающая и мучительная.

Также, существует, по крайней мере, два базовых типа реакций Танатоса, сочетающихся с бесстыдством. Индивид, отличающийся бесстыдством, или полностью отвергает значимых других и не принимает в расчет, что они думают, или его либидо может сильнее привязаться к ним, в то время как он вызывающе воспроизводит события, приводящие к стыду. Первая реакция характеризуется спокойствием, почти наивным безразличием, а вторая вызывающей или насмешливой дерзостью (бесстыдством).
В процессе анализа или другой психической работы, стыд часто превращается в вину (Anthony, cited in Paikin, 1981; Lewis, 1987b). Картина ситуации, приводящей к стыду, впоследствии становится более организованной либо искренне, либо в качестве защиты, и ответ Танатоса уже не направлен против всего Я, но на действие, отличное от Я и, по крайней мере, до известной степени определяемое Я.

Вина дифференцируется как самостоятельная эмоция в первичной матрице стыда, по мере того как реакция Танатоса и его цель также становятся дифференцированными. Разоблачение вины, однако, может пробудить новую волну стыда, стыд за вину. Часто защита от вины больше мотивирована страхом стыда, порождаемого виной, чем страхом вины как таковой. Индивид может сбежать как от стыда к вине, так и от вины к стыду, в зависимости от того, что ему легче перенести.

 

Капкан стыда или порочный круг стыда

 

Ожидаемая реакция стыда  может заставить индивида отложить действие, сомневаться и чувствовать себя неловко, что обычно проявляется через манеру говорить. Он также может попытаться спрятаться и спрятать источник стыда с удвоенной силой и оживленностью, или только обойти источник стыда. Или просто обратиться к бесстыдству. Эти состояния сопровождаются эффектом Танатоса который направлен как на Я, так и на окружающих, и который в своем самом остром проявлении можно обозначить, по словам Льюиса, как ярость от стыда (shame-rage), а в менее недифференцированных проявлениях, как например, гнев от стыда (shame-anger), отвращение от стыда (shame-repulsion), скука (тоска) от стыда (shame-boredom), усталость (истощение) от стыда (shame-weariness). Все эти состояния также сопровождаются эмоциональным капканом, являющимся типичным для стыда. Индивид, откладывающий свое действие, сомневающийся и чувствующий себя неловко, будет, в дополнение к тому, что он обычно завидует людям более активным, чем он сам,  чувствовать стыд и досаждающее чувство стыда (shame-vexation) за свою медлительность (нерешительность). Тот, кто защищает себя от стыда при помощи активности и оживленности чувствует себя фальшивым, и одновременно ощущает отвращение, усталость и апатию, как по отношению к Я, так и к окружающим. Индивид, отличающийся бесстыдством, снова бросит вызов и начнет докучать окружающим и себе, провоцирую новые акты бесстыдства. Во всех случаях стыд и защита от него вновь пробуждают стыд и как следствие защиту от стыда. Если это остается недоступным сознанию и непроанализированным, то такое хождение по кругу стыда может продолжаться довольно долго, и паттерн настолько укрепится, что будет длиться всю жизнь. Возможно, у каждого из нас есть, в большей или меньшей степени, не разрешенные и воспроизводимые порочные круги стыда, но есть люди, которые переживают их настолько остро и так часто, что они как будто живут в постоянном и всеобщем состоянии стыда.

 

Сексуальность

 

Автор Книги Бытия считает что Адам и Ева, жившие в Раю, не стыдились, несмотря на то, что были нагими. Первое, что произошло после Грехопадения – у них открылись глаза, и они узнали, что они нагие. Они устыдились друг друга и прикрыли гениталии фиговыми листами, затем они устыдились Бога и спрятались от него.

Почему взаимосвязь именно сексуальности и стыда имеет первостепенное значение? Когда ребенок видит и осознает различия между мужскими и женскими гениталиями, это порождает не только тревогу, но и стыд. В определенной степени это утверждение верно также и когда ребенок обнаруживает различия между гениталиями взрослых и детей. У ребенка развивается стыдливое любопытство касательно того, кто правильно устроен, а кто нет, и в чем смысл этих различий. Само существование гениталий кажется постыдным. Неполученные или полученные, но непонятые ответы, только усиливают стыд. Сексуальные знания и невежество, любопытство и безразличие в одинаковой степени постыдны. Но в большей степени детские сексуальные желания приводят к стыду из-за табу на инцест и детской сексуальной неполноценности. Чем в большей степени желания относятся к генитальной области и сношениям, тем отчетливей это проявляется. Более того, отрицание сексуальных желаний зачастую связано со стыдливостью (shaming) или отрицается через стыдливость. Таким образом, сексуальное влечение, основная цель которого найти удовлетворяющие взаимоотношения для плотских удовольствий, в детстве становится постыдным желанием, изолирующим ребенка от тех, кого он любит. Разнообразные попытки ребенка актуализировать Эдипально-сексуальные ядерные надежды могут вызывать стыд, либо немедленно, либо при столкновении с фрустрацией или отказом, или когда ребенок видит, что его попытки приводят к появлению стыда у родителей и любимых. Такие попытки актуализации – это то, что мы называем полиморфно-перверзной сексуальностью у ребенка. В то время как с любыми другими желаниями и связанными со стыдом фрустрациями можно справиться путем психической работы, сексуальные и особенно Эдипально-сексуальные ядерные желания не могут быть разрешены таким способом. Они не могут быть осознанно восприняты ни ребенком, ни его родителями и поэтому с ними невозможно иметь дело.

Как недифференцированное и неопределенное влечение, являющееся частью Я, и в равной степени неопределенно окрашивающее других и ожидающее от них взаимности, сексуальность предрасполагает человека к стыду. Сексуальность – это ядерная область Я и ее ценность в решающей степени зависит от того, какой ответ она вызывает в окружающих. Независимо от того, какое явное или скрытое сексуально значимое поведение, является общепринятым для Я, или окружающего мира, сексуальность может вызывать стыд практически в любой ситуации.

Количество стимулов сексуальности, которые могут запустить порочный круг стыда, не поддается исчислению. Важность сексуального стыда состоит в его безграничной способности к расширению, его скрытых формах, сложности в осознании отправных точек в детстве и сложности сознательной психической работы.

 

Юмор

 

Согласно Льюису, один из лучших способов справляться со стыдом – это юмор. Необходимо сделать поправку, что в случае с детьми это верно только после определенной фазы развития. С точки зрения метапсихологии, можно концептуализировать значимость юмора примерно следующим образом. Индивид может благожелательно смеяться над своими собственными недостатками и неудачами, как только он понимает, что они не олицетворяют его целостное Я. Условием для этого является, то, что его представление о Я (self) организовано таким образом, что реакция Танатоса направленная на Я может быть сведена к части Я или к кратковременному Я (momentary self) («в этот момент я был глупцом»). Если такая внутренняя организация личности еще не сформировалась, то нет и условий для облегчения, предлагаемого юмором. Такой индивид не может найти облегчение в юморе, и если оно предлагается другими, стыд только усиливается и означает еще большую потерю Я и других. Это справедливо для детей, которые пока не понимают юмор, и не в состоянии его переработать.

Ранние формы юмора, которые дети используют для преодоления стыда, очень красноречивы. Ребенок дошкольного возраста протягивает руку к вазе с конфетами, как будто он собирается взять целую пригоршню, и в тоже время наблюдает за выражением лица родителей; в последний момент он не берет конфеты и заливается смехом, требуя, чтобы родители смеялись вместе с ним. Ребенок показывает, что понимает предосудительность своего поступка, его ребяческую и стыдливую часть, но есть также и другая, мудрая часть, согласно которой, он в итоге и поступает, и что можно также отнестись со снисхождением к стыдливой части, поскольку она не является доминирующей. Можно вместе над ней посмеяться. На следующей стадии ребенок может в том же духе говорить о своих реальных неудачах и провалах. Его представление о себе и соответствующая психическая экономия Либидо и Танатоса организованы и безопасны (прочны) (secure) до степени, когда использование юмора возможно.

Психическая экономия отношений юмора и стыда отражает отношения между стыдом и психической экономией в целом. Самая отличительная и в тоже время болезненная черта стыда это то, что он затрагивает всю личность (Я) целиком, и, чем более рассеивается ответ Танатоса в процессе переживания стыда, тем более доминирующим является стыд. Таким образом, дети на ранних этапах развития склонны чувствовать угрозу полного отвержения по самым неожиданным причинам.

 

Созидательное значение стыда

 

Стыд можно также рассматривать как своего рода врожденного учителя. Он говорит: «прекрати это, это бесполезно», «остерегайся этого», «не делай этого снова». Значимость этой функции заключается в многообразии, созидании, социализации или изоляции. Он происходит из матрицы Танатоса, которая содержит или также и производит другие осознающие функции Танатоса (Thanatos-realizing functions). Он может пробудить желание развивать Я таким образом, что тщетные поиски, в конце концов, приведут к одобряющей взаимности (approving reciprocity). Когда стыд функционирует как сознательная и согласованная функция Танатоса, защищающая и направленная на взаимность, он недолговечен, после того как он остановит одну из схем деятельности, он привязывает либидо к новым, лучше функционирующим схемам, и затем исчезает за ненадобностью (cf. Matthis, 1981). Надо отдать ему должное за развитие обоснованности (разумности), общительности и заботы. Когда стыд не понимается и остается бессознательным, он превращается в более или менее постоянный порочный круг стыда.

 

 

Окончание>>

 

г. Москва, улица Косыгина, 13, подъезд 5 (м. Воробьевы горы, м. Ленинский проспект) Схема проезда.

Телефоны: (495) 741-17-49, (925) 859-11-45

E-mail: yaroslav@psychoanalyse.ru

Яндекс цитирования Размещено в dmoz (ODP)

Сотрудничество и реклама на сайте.

Москва 2004-2015 : YaYu   @